Микита Франко – Почти 15 лет (страница 118)

— Но ты как-нибудь подумай, ладно? – он искоса глянул на Ваню.

Тот несколько неловко пожал плечами:

— Ну… Как-нибудь.

Им предстояло возиться с ещё одной дугой – Лев специально всё делал как бы не спеша, чтобы было больше поводов невзначай пообщаться. Странно, конечно, что он не мог просто сесть рядом с Ваней и поболтать, приходилось вот так вот, через черные ходы подбираться.

— А вот та девочка… — с наигранной непринужденностью продолжил Лев, — которая тебе, ну, нравится. Ты бы… не хотел с ней семью?

Ваня закатил глаза:

— Мне десять.

— Я помню, я имею в виду в будущем, не сейчас. Типа… Ты не воображаешь, как вырастешь, вы поженитесь, у вас будут дети, и вот это всё? Не знаю, какие у вас там фантазии бывают.

— У кого – у нас?

— У на…

Чуть не сказал «натуралов», но прикусил язык из-за Славиного голоса в голове: «Гетеросексуалы! Правильно говорить – гетеросексуалы!»

— У гетеросексуалов, — поправился Лев.

— Я нормальный вообще-то, — сообщил Ваня, явно не понимая значения слова «гетеросексуал».

— Так это и есть нормальный!

Уже произнеся это, Лев опомнился: кажется, звучало даже хуже, чем «натурал».

— То есть… Ну, стандартный. Короче… Ты же понял?

— Не понял.

— Ладно, давай лучше помолчим.

В наступившей тишине он почувствовал облегчение: да, так стало гораздо лучше.

Когда палатка была готова, Лев, отряхивая руки, повернул голову к машине: там, не разделяя Ваниного интереса к походным условиям, сидел нахохлившийся старший сын. Лев сглотнул, ощущая нарастающую тревогу: Мики казался таким грубым и неприветливым, что мысль открыться ему казалась самоубийственной, и совсем по-детски Лев опасался: «А что, если он не примет меня… такого?»

А если ему не понравятся стихи? А если он высмеет их, потому что сам Лев всегда очень неуклюже реагировал на Микино увлечение литературой? А если он высмеет их, потому что они объективно посредственные и смешные, и Мики это поймет, потому что уж он-то точно знает, как надо?

Лев ничуть не сомневался: Мики знает. Он признавал в нём талант к литературе, как признавал талант Славы к рисованию, а Ванин – к музыке, это казалось ему одной из неоспоримых истин. А своего таланта он не признавал, оттого и вел себя в этой семье творческих романтиков подчеркнуто отстраненно: он врач, он работает на серьёзной работе, он не понимает их тонкой душевной системы. Его же собственная душевная система иногда казалась не просто тонкой, а истончившейся.

Синдром самозванца преследовал его повсюду.

Недостаточно силён, чтобы понравиться Ване.

Недостаточно талантлив, чтобы поразить Мики.

Недостаточно хорош, чтобы Слава позволил ему вернуться.

Он пытался вобрать в себя все три характеристики, не являясь ни одной из них на самом деле.

Подойдя к Мики, он оперся ладонью на открытую дверь машины, и спросил, кивая в сторону разбитого лагеря:

— Не хочешь присоединиться?

— Вам и вдвоем нормально, — буркнул сын.

— Ладно, — кивнул Лев. — Тогда посмотри в бардачке. Я там кое-что оставил для тебя.

— Что?

Он развернулся, оставляя от своего медленного ухода флёр загадочности – как будто бы потому, что всем ответам своё время, но на самом деле потому, что фраза: «Там стихи, которые я написал» застряла у него в горле.

Сближаться с Мики всё равно, что играть в шахматы. Партия началась, первый ход сделан.

Слава [82]

Больше всего ему не нравилась концепция угнетения, которая неизбежно присутствовала во всех кавказских танцах: мужчина, изображая горделивого орла, покоряет скромную и податливую девушку. Слава уже вторую неделю смотрел на сфотографированную рекламную афишу, не решаясь записаться даже на пробные уроки: ну, разве это правильно, поддерживать сексистские направления в искусстве?

Внимательно изучив все варианты, он остановился на аварской лезгинке – в интернете писали, что это единственный вид кавказского танца, где девушке «позволяется делать такие же резкие и ритмичные движения, как и мужчине».

«Позволяется…» — с отвращением думал Слава, и уголок рта у него брезгливо дергался.

Но если он решил всё делать наоборот — выплескивать из себя агрессию и грубую силу через нарочито маскулинные занятия, — то не всё ли равно, если он при этом соприкоснется с сексизмом? Это как будто неизбежно во всём, что касается маскулинности.

«Или мне лучше пойти на вог…» — рассуждал он в переписке со Львом в их третью ночь разлуки, которая почему-то казалась тоскливей целых месяцев их расставания.

Лев отвечал не часто, всего несколько раз в день, когда удавалось поймать связь. Но тогда ответил сразу:

«Нет, на вог пойду я»

Слава рассмеялся в подушку от этого ответа: может, поэтому теперь тоска казалась невыносимей. По такому Льву сердце ныло гораздо сильнее.

«Ты просто не вкладывай в это чужие смыслы, — написал он следом. – Вложи что-то своё, что-то близкое для себя. И танцуй»

Слава, прохныкав, прижал телефон к груди и, поворачиваясь на бок, представил, как обнимает его. «Лев…», — с нежностью подумал он при этом. Закрыв глаза, быстро провалился в сон, так и оставив последнее сообщение супруга без ответа.

В просторном танцевальном зале пахло деревянным полом и свежевыкрашенными стенами. Слава бесшумно ступал по паркету, одетый в черную футболку, черные спортивные штаны, черные чешки. Всё черное – ему сказали, так принято. Все носят черную форму, даже в женской группе. Слава чуть не взбрыкнул, когда выслушал эти правила по телефону: «А я хочу одеться так, как хочу!», но сам же себя и присмирил: кажется, иногда он переходит границы. Это ведь как в той пословице: чужой монастырь, чужие правила…

У станков напротив зеркал стояли несколько мужчин кавказской внешности, они встречали Славу оценивающими взглядами и неясными улыбками («Усмешками? – думал Слава. – Или правда улыбаются?»). Он чувствовал в теле напряжение, как от готовности бежать или драться, а в челюсти – ноющую усталость от долгого сжимания зубов. У него были сережки в ушах, небольшие гвоздики-смайлы с улыбками на желтых лицах – самое нейтральное, что у него было. Может, было бы правильней не надевать их вообще, но всё внутри Славы бунтовало против этой опасливости – прятать себя? Ага, щас…

Да даже если придется драться с десятью кавказцами сразу за право быть собой – он будет драться.

Когда он сказал это Крису, тот заметил: «Как много в вас желания подраться…»

Слава заспорил, что не имеет таких желаний вообще, но тот продолжал: «Возмущение черной танцевальной формой, желание накраситься перед группой кавказских танцоров… Вы действительно так сильно хотите танцевать лезгинку в розовом кроп-топе со стразами на щеках?»

Было ясно, на что он намекает: на провокацию. Мол, Слава провокатор, раззадоривает бедных брутальных мужчин начистить ему крашеное личико. Если бы Крис не был психологом из канадского квир-центра, Слава назвал бы его зашоренным придурком: разве не очевидно, что люди должны перестать бить других людей, а не он должен перестать делать со своей внешностью милые и безобидные вещи?

Он так его и спросил. А Крис ответил: «Разве не очевидно, что в церковь не ходят в мини-юбках?»

Это был какой-то тупиковый разговор, но, в конечном счёте Крис имел в виду, что он, Слава, жаждет чужой агрессии, потому что только натыкаясь на злость других, он может разрешить себе выплеснуть собственную злость.

«Лев толкает вас на кровать, вы даете ему пощечину – разрешаете себе это сделать, — объяснял он. – А без этого было нельзя, неправильно, и вы провоцировали его словесно, пока не сложилась ситуация, когда ударить будет можно»

«Это какой-то бред, я никого не провоцирую, это вообще риторика виктимблейминга, а не психолога», — на этом их напряженная – самая напряженная за полгода сессия – завершилась в подвешенном состоянии.

Слава подумал, не поискать ли ему другого терапевта, но… Отчего-то согласился прийти в черном, отчего-то выбрал самые нейтральные серьги, отчего-то в сторону косметики даже забыл посмотреть.

Боковым зрением он чувствовал, как тщательно его осматривал, и злорадно спорил с воображаемым Крисом в своей голове: «Вот видишь, я ничем их не провоцирую, а всё равно не нравлюсь, я же говорил, что дело вообще не в моей внешности, а…»

— Новенький? – высокий мускулистый парень, нависая длинной тенью, остановился по правую руку от Славы.

Слава недоуменно скосил взгляд, не понимая его интереса к нему.

— Ты новенький? – повторил тот вопрос.

— Ага, — он пытался звучать хмуро и отстраненно – так, может, и интерес пропадёт докапываться.

Парень хлопнул его тяжелой рукой по плечу:

— Ну, ничего, нагонишь, всего три занятия пропустил.

Когда тень сошла с лица, Слава удивленно обернулся, обнаруживая себя в одиночестве: парень вернулся к станку, даже не думая нападать – это он, Слава, хотел напасть, это он готовился к драке, но с ним никто не собирался драться.

Он выдохнул, проводя ладонью по влажному лбу. Ну, конечно, что за глупости, с чего бы взрослые мужчины в танцевальном зале вздумали избить его из-за сережек? Кто так вообще делает, кроме гопоты и бандосов? И почему Слава во всех видит эту гопоту?