Микита Франко – История Льва (страница 66)

- Ну, что-нибудь поприличнее.

- Что? Бальные танцы?

- А есть бальные танцы для геев?

- Не знаю, - вздохнул Яков. – Но могу найти, если ты пойдёшь на них со мной.

- Зачем?

- Танцевать.

- Нет уж, спасибо.

- Почему? Они же «приличные».

- Они для…

Он хотел сказать «для педиков», но, запутавшись в собственной логике, замолчал. Если гей-клубы для педиков и бальные танцы для педиков, что тогда для таких, как он? Получается, как ни крути, а он всё равно – педик? И есть ли тогда смысл бежать от чего-то, пытаясь «не опускаться»? Может, он уже давно в этом свободном падении – с тех пор, как летней ночью лежал в чужой кровати, задыхаясь от жарких поцелуев, чувствуя, как тело другого парня липко соприкасается с его собственным, и как думал про это: «Лучший день моей жизни»… А может, всё началось раньше, с Власовского? Или ещё раньше, с того дня, когда произошёл взрыв в ванной комнате, и Лев ещё ничего не сделал, но уже всё почувствовал.

Яков, прильнув к его плечу, прошептал на ухо:

- Я привёл тебя туда, потому что хотел, чтобы ты хоть чуть-чуть почувствовал себя свободней. Чтобы тебе стало легче.

- Больше не приводи, - холодно ответил Лев, отъезжая по скамейке в сторону: так, что голова Якова безвольно съехала с плеча.

И Яков больше не пытался.

Впереди было ещё два месяца лета, но Льву пришлось уехать к себе: и потому, что администрация кампуса Беркли начала напрягаться от его свободного присутствия, и потому, что его собственный кампус начал слать обеспокоенные письма на почту: мол, мистер Гринёв, вы прибыли в Соединенные Штаны Америки неделю назад, но до сих пор не зарегистрировались в кампусе, уведомляем вас, что миграционная служба Соединенных Штатов… Короче, бла-бла-бла. Он написал вежливое извинительное письмо в ответ и на деньги Власовского (это даже было не стыдно, ведь тот ему наврал про расстояние) поехал в Лос-Анджелес.

Честно говоря, на Лос-Анджелес Лев возлагал большие надежды. Ведь если Сан-Франциско – гей-столица, то Лос-Анджелес – точно не гей-столица, а это уже плюс. К тому же, он слышал про Голливуд, Беверли Хиллз и Сансет Бульвар, и ждал от этого города шикарного лоска, пафосного богатства и стеклянных небоскребов (ну, можно посмотреть хотя бы на один?!).

На один он, конечно, посмотрел. И даже на два или на три – в пределах Даунтауна. Но стоило выехать из центра, как город превращался в однотипную архитектуру из маленьких домишек – и такая унылая серость тянулась до самого Риверсайда, где он и должен был жить.

А Риверсайд оказался и того хуже. До него так просто не доберешься. Лев внимательно изучил расписание электричек на железнодорожном вокзале, и понял, что развлечение не меньше, чем на два часа (а, чтобы добраться до самого кампуса, придётся пересесть на автобус). Без зазрений совести он потратил оставшиеся деньги Якова на такси и прокатился через весь Лос-Анджелес, полюбовавшись на небоскребы Даунтауна. Детского восхищения хватило на пять минут, замирающий в сердце восторг сменился разочарованием: причудливые пальцы на фоне нескольких неказистых высоток – и это всё?

Уже потом, добравшись до общежития, он вдруг подумал: дело не в Лос-Анджелесе, дело в нём. Просто он – один, а радость новых открытий необходимо с кем-то делить. Чтобы кто-то другой смотрел из окна машины и тоже говорил: «Вау, как красиво!». И дышал с тобой в унисон, и чувствовал то же самое, что чувствуешь ты. Тогда было по-другому. Было бы по-настоящему.

А с Власовским так не подышишь на небоскребы. За целую неделю они даже не съездили к Золотым Воротам. Якову всё это казалось скучным. Он говорил:

- Что ты, на картинках посмотреть не можешь?

- Это ведь не то.

- Да то же самое. Куда они денутся? Стоят себе и стоят, ещё сто лет простоят.

- А гей-клубы твои не простоят? – огрызался Лев.

- Дело же не в гей-клубах. Там впечатления, а Ворота… Это просто Ворота.

Но для Льва это были не просто Ворота. Может быть, если бы он там оказался, если бы посмотрел вживую, он бы понял – что в них такого. Может, для него это стал бы самый крутой мост в мире.

Таким для него был Дворцовый, когда ему было пять, когда они с мамой жили вдвоём и ходили по ночам (перед выходными днями) смотреть на разведение. Сначала Дворцовый мост пугал Лёву: он боялся, что, когда поднимутся пролёты, все фонари посыпятся на землю, как спички из перевернутого коробка, или что специальный разводчик мостов (он воображал, что это одинокий пожилой дедушка) на старости лет забудется и не перекроет въезд автомобилям, и пролёты начнут подниматься вместе с машинами, а несчастные водители свалятся в реку. Иногда он так ярко это видел, что по ночам ему снились кошмары.

Но потом вернулся папа, и Лёва понял, что такое настоящие кошмары. Мама перестала ходить с ним на разведение, и он начал скучать по мосту, по тому времени, которое осталось в памяти как совершенно особенное, и ему хотелось, чтобы папа куда-нибудь исчез (и иногда даже хотелось, чтобы Пелагея исчезла тоже), и чтобы всё стало как раньше: он, мама и Дворцовый мост.

Вот чего хотел Лев на самом деле: не посмотреть на мост, а посмотреть на мост вместе с Яковом. Может, им и правда было бы скучно в первый раз. Может, они бы даже сказали: «Ничего особенного» (Лев бы точно так сказал). Но если бы они ходили к нему хотя бы иногда, если бы устроили пикник на ближайших холмах или прогулялись по пляжу, это бы стал их мост. У них бы появилось своё место. И тогда, думая о Власовском, Лев бы думал не о подвале, бите и скинхедах, а о Золотых Воротах, и, если бы кто-то другой говорил: «Золотые Ворота», он представлял бы не красные башни с подвесными торсами, а Якова.

Однажды, когда Яков, утомленный долгой дорогой на поезде и быстрым сексом, засыпал в его постели (в почти такой же комнате, как и в кампусе Беркли), Лев, осторожно водя подушечками пальцев по его коже на спине и плечах, спросил шепотом:

- Почему у нас нет ничего нормального?

Тогда, говоря о «нормальном», он впервые не имел в виду «гетеросексуального». Он хотел спросить о другом. О своих местах, о любимых фильмах, о песнях, которые играют в торговых центрах только для них, потому что именно под эту песню случилось что-то особенное, о доверительных разговорах по ночам, о том, как это – когда твоих родителей съели крокодилы, о том, как это – когда твоего отца съела война. Почему они ничего друг о друге не знают? Ничего, что действительно стоило бы знать.

Но Яков уже спал, и тогда Лев, отвернувшись к стене, обнял подушку, как он делал всегда, если засыпал один, а тогда подумал: это же всё равно, что спать одному, это же как в одной постели с незнакомцем.

 

Самое впечатляющее, что Лев увидел в Кастл-парке: парковка детских колясок. Он так и не сообразил, настоящая она или импровизированная: люди выстраивали коляски вдоль цветочных клумб и уходили, ничуть не обеспокоенные сохранностью имущества. Лев подумал, не стать ли ему Робином Гудом для бедных матерей-одиночек? Отнимать коляски у богачей и отдавать нуждающимся. Хотя, наверное, с такими идеями лучше идти в Диснейлэнд: вот где настоящие богачи Америки.

Он и сам не знал, почему выбрал Кастл-парк в качестве первой достопримечательности на своём туристическом маршруте. Может, потому что он был ближе всего к его общежитию, может, потому что на Диснейлэнд у него не было денег, а может, потому что на рекламном щите напротив Волмарта было написано, что Кастл-парк впечатлит как детей, так и взрослых. В любом случае, ему нужно было найти, чем себя занять, потому что Яков стал приезжать только в выходные дни, ссылаясь на загруженный рабочий график.

Кастл оказался обыкновенным парком аттракционов — ничем не лучше тех, что Лев видел в России. Вот, например, крутящаяся махина с качелями на цепочках была и в Петербурге, в парке Победы возле его дома, и среди ребят ходили легенды, что однажды эта махина так раскрутилась, что цепи не выдержали и сидение качелей оторвалось вместе с маленькой девочкой – они улетели куда-то за деревья и, ясное дело, девочка разбилась. Когда Лев рассказал эту легенду Пелагее, та восхитилась: «Правда что ли? Прикольно!», а когда повторил в очереди за билетами в Кастл-парке чья-то чернокожая мамаша попросила его уйти.

Американских (ну, или русских, как они там говорят) горок в парке не оказалось, и вообще он выглядел слишком детским: много ярких конструкций из лошадок и паровозиков, и слишком мало по-настоящему опасных сооружений, на которых можно убиться. Лев не хотел убиться всерьёз, но хотел почувствовать, что близок к этому.

В конце парка он нашёл тир: странное здание цвета хаки, больше похожее на склад боеприпасов, чем на тир в парке развлечений, и от этого оно выглядело ещё скучнее, чем всё остальное. Лев хотел пройти мимо, пока не наткнулся взглядом на объявление: «Ищем инструктора по стрельбе, оплата почасовая». Лев проскользнул внутрь (места оказалось мало – в трех шагах от двери стойка, с которой нужно стрелять, а дальше – мишени), и обратился к управляющему: - Какой инструктор вам нужен?

Управляющий – дядька-мексиканец лет за пятьдесят – смерил Льва недоверчивым, даже уничижительным взглядом:

- Ты точно не подойдёшь, пацан.

Лев нахмурился:

- Я умею стрелять.

- Да, как и каждый второй школьник.