Микита Франко – История Льва (страница 41)

- Нет. Бабушка смотрит «Рабыню Изауру» в это время.

- А ты что делаешь? – спросил Лёва, оттягивая неизбежный разговор.

- Про полимеры читаю. Да ты проходи.

Лёва мотнул головой:

- Не, я щас, быстро, - он нервно облизнул губы. – Короче, я, кажется, начал встречаться с Катей. Поэтому с тобой встречаться не могу. Это всё. Пока.

Он попытался выскочить обратно за дверь, но та автоматически захлопнулась, и Лёва не сразу разобрался с замком (дверь у них, блин, тоже какая-то причудливая, не как у всех – с обычной задвижкой). Глядя, как он туда-сюда мотает ручку, Яков тяжело вздохнул.

- И как вы начали встречаться? – негромко спросил он. – Да хватит! – это он про дверь уже.

Лёва отцепился от ручки и, не глядя Якову в глаза, ответил:

- Мы поцеловались.

- И всё?

- Я проводил её до дома. Мы держались за руки. Там ещё раз поцеловались.

Помолчав, будто обдумывая сказанное, Яков спросил, дёрнув плечами:

- А зачем?

- Захотелось! - раздражённо бросил Лёва.

- Ну, целуйтесь, если хотите, но встречаться с ней ты не можешь.

- Это ещё почему?

- Потому что ты гей.

- С чего ты взял?

- Ну, есть некоторые признаки, - насмешливо ответил Яков.

Лёва не оценил его иронии:

- Это всё неважно. В смысле, почему ты думаешь, что я не могу… и так, и так?

Яков, скрестив руки на груди, заинтересованно посмотрел на Лёву:

- Хочешь сказать, что ты бисексуал?

- Кто это?

- Тот, кто может и так, и так.

Лёва обрадовался, что так удачно попал пальцем в небо – вон, даже термин подходящий нашёлся. Он закивал:

- Да, скорее всего.

- Я думал, ты лучше, – разочарованно произнёс Яков.

Лёва всерьёз оскорбился: с чего этот надутый от гордости ботаник взял, что может решать за Лёву, какой он именно сексуал?! Ему вообще-то виднее. Он целовался с Катей и это было приятно. Не так приятно, как с Шевой, но не хуже, чем с самим Власовским. Ну, нормально – вот как это было. Его же не стошнило, в конце концов.

- Мне виднее, кто я и что чувствую, - сказал Лёва, взглянув на Якова исподлобья. – Она мне правда нравится.

- Конечно нравится, - согласился Власовский. – Мне вот нравится органическая химия и раздел про эндокринную систему из учебника по анатомии. Но дрочу я не на это.

Лёва брезгливо поморщился: зачем всё сводить к дрочке?

- Причём тут это? – тихо спросил он.

- При том.

Яков протянул руку за Лёвину спину, крутанул свой замысловатый замок и, толкнув дверь (Лёва, опиравшийся на неё спиной, чуть не свалился – вовремя схватился за косяк), веско проговорил:

- Я больше с тобой не общаюсь.

- Из-за того, что я отказался с тобой встречаться? – опешил Лёва.

- Нет. Я тебе уже говорил: ненавижу таких, как ты. Приспособленцев.

Лёва представил, как унизительно сейчас будет начать оправдываться, доказывая перед Яковом свою способность полюбить девушку. Это всё равно ничего не изменит: он так и будет надменно смотреть на него сверху-вниз, уверенный, что всё знает о людях.

Лёва, не сводя взгляд с Якова, шагнул обратно за порог. Власовский захлопнул дверь прямо перед его носом, отрезая их друг от друга. Лёва тогда подумал: навсегда.

Но «навсегда» оказалось недолгим – длиною в три месяца.

Три месяца – ровно столько продлились их отношения с Катей. В этот период Яков не разговаривал с Лёвой, избегал его в школе, отсаживался на самые дальние парты. Ситуация доходила до комичности: если учитель случайным образом разбивал класс на группки или пары, и они с Власовским оказывались в одной команде, Яков начинал голосить, требуя перераспределения, потому что он «вот с этим» работать вместе не хочет. К концу осени весь педагогический состав школы запомнил, что Власовского и Гринёва нужно держать подальше друг от друга, иначе у первого случится яростная истерика.

А с Катей было неплохо. Интересно. Большую часть времени они общались о Шеве: рассказывали друг другу забавные, тёплые, счастливые, болезненные истории, которые пережили вместе с ним. Самую болезненную Лёва, конечно, так и не рассказал. Если они не говорили о Шеве, то болтали друг о друге: о планах на жизнь, об отцах-мудаках, о тяжелом детстве. Лёва всё время ловил себя на том, как рассказывает ей полуправду. Она у него спрашивает, планирует ли он жениться когда-нибудь и завести детей, а Лёва говорит: «Не знаю», когда сам думает: «Я люблю мужчин и понятия не имею, как складывается жизнь у таких как я. В моих планах просто не умереть в одиночестве». Но в общем-то, если сократить его мысль, то действительно получалось: «Не знаю».

Он думал, она ему правда нравится. И, наверное, так оно и было: она нравилась. Также, как Власовскому – органическая химия. Теперь, будучи в отношениях с Катей, он мог понять это сравнение.

Пока их союз скрепляли неловкие поцелуи, он справлялся – губы у всех одинаковые, если закрыть глаза и немного пофантазировать, можно додумать, что целуешься с Юрой. Юра, правда, не красил губы помадой и не пользовался духами, но, если очень постараться, можно представить, что всего этого нет – ни запаха, ни воскового вкуса на языке.

С сексом оказалось сложнее: фантазируй, не фантазируй, а грудь между вами никуда не денется. Представлять Юру с грудью было бы слишком, поэтому Лёва сдался – сразу после их первого раза (очень неумелого, неловкого и деревянного). Это случилось в декабре (оттягивал, как мог), у него дома, пока отец был на работе, мать – на родительском собрании у Пелагеи, а сама Пелагея – у подруги. Он планировал это заранее, считая, что должен заняться с ней сексом и доказать самому себе, что действительно не гей, а бисексуал (а бисексуал – это почти нормальный), но в итоге только убедился, что голубой, совсем голубой, прям хуже некуда. Какой он был с Яковом и Юрой – уверенный, инициативный, интуитивно чувствующий, что нужно делать, и совсем другой – с ней.

Застёгивая ремень на джинсах, он сказал, не глядя на неё:

- Я… гей.

Сказал и тут же утонул в ворохе сомнений: «Нет, нет, нет! Это неправда! Зачем ты ей это говоришь? Она же хорошая, ты полюбишь её, ты привыкнешь, останься с ней…».

Катя, сев в кровати, положила подбородок на его плечо и… улыбнулась. Даже посмеялась – так, слегка. Лёва понадеялся: «Может, она не поверила? Может, я ещё смогу обставить всё, как шутку?».

- Это худший момент для такого признания, – сообщила она ему. – Хорошо, что я давно это поняла, иначе бы я тебя ударила.

Лёва повернул голову к её лицу:

- Если ты поняла, зачем… зачем всё это?

- Наверное, мы оба просто пытались найти утешение, – вздохнула она. – Потому что оба его любили. Но я уже давно думаю, что надо прекратить, пока не поздно.

- В смысле – «пока не поздно»?

- Пока мы ещё можем прекратить это без обид, детей, кредитов и деления квартиры. Гей, который бежит от себя, может очень далеко убежать, да?

Лёва не стал признаваться, как много представлял их совместную жизнь: свадьба, дети, всё как у всех, и почему-то в этих фантазиях он был таким счастливым, таким обычным, без всякой этой гейской херни в мыслях, словно стоит тебе отпраздновать свадьбу с женщиной – и ты совсем другой человек.

- Давай останемся друзьями, - попросила Катя.

Лёва кивнул:

- Давай. Я спал со всеми своими друзьями, это уже традиция.

- И с Юрой, - не спросила, а сказала она.

Он не стал отрицать.

- И с Юрой.

- Это я тоже поняла.

Катя взяла лифчик со спинки кровати и Лёва испытал облегчение, когда она, наконец, спрятала грудь. А то было как-то неловко.