Микита Франко – История Льва (страница 38)
- Теперь мне кажется, что это было похоже на прощание, – вздохнула Катя. – Но тогда я ничего не поняла.
Лёва хотел бы обвинить её в непроницательности, да не мог. Ему Шева сказал: «Я завтра умру», а он что? Пропустил мимо ушей.
Катя спрыгнула с дерева и оказалась рядом с Лёвой, плечом к плечу. Боковым зрением он видел, как она смотрит на него – долго, будто бы изучает.
- Как это было? – спросила она. – Когда ты узнал.
- Худший день в моей жизни, - просто ответил Лёва.
- А в моей… я не знаю.
Лёва усмехнулся: конечно, он был для неё просто «парень», бойфрендом на один месяц. А для Лёвы он был самой большой любовью. День начинался и заканчивался с мыслей о нём – каждый день, много лет. Он уже даже не помнит, сколько точно.
- Он очень много для меня значил, - коротко сказал Лёва.
Ему хотелось дать ей понять, насколько всё, что было между ним и Юрой, намного больше и важнее того, что было у них, но не мог найти нужных слов, чтобы об этом говорить. Все слова были громкими. Все настоящие слова его выдавали – выдавали, какой он на самом деле.
- А для меня, думаешь, нет? – с обидой спросила Катя.
Он пожал плечами. То есть, конечно, он так думал, но спорить не было сил.
- Думаешь, я такая веселая дурочка и ничего меня не волнует?
Об этом он тоже думал.
- Мне просто не привыкать, – она шмыгнула носом. – Считаешь, меня можно напугать смертью? Вокруг меня все умирают. Бабушка, мама, отец меня бросил, но потом я узнала, что он тоже умер. У брата образ жизни, при котором долго не живут. Я знаю, что его могут убить в любой момент, и тогда я останусь совсем одна. Я всегда готова к смерти.
- Но ты боишься ВИЧ, - сказал Лёва.
Сказал и тут же почувствовал, что зря он это. Всё-таки она с ним так откровенна…
Но Катя не заметила его злой иронии:
- Да, потому что это про меня. Про мою смерть. Я всю жизнь старалась быть не как они. Вся моя семья – бандиты, наркоманы и алкаши, а я – нет. Я живу среди этого, потому что у меня нет выбора, где мне жить, но у меня есть выбор – как, и я его сделала. И я, как дура, наивно полагала, что этот выбор меня от чего-то спасёт.
- Ну, так или иначе, ты всё равно связалась с наркоманом, - заметил Лёва. – Поэтому спорно насчёт выбора.
Он понимал, что никак не помогает ей этими едкими комментариями, но в тот момент злость на Катю оказалась сильнее здравого смысла и человеческого сочувствия.
- Потому что он не урод, - гнусаво оправдывалась она. – Потому что он был не такой, как они. И ты не такой, но всё равно наркоман. А я стою и разговариваю здесь с тобой, хотя должна была уже понять… Меня, наверное, ничему жизнь не учит. Я же говорю, что тупая.
Лёва, вздохнув, и, проникшись лёгкой жалостью к ней, всё-таки сказал:
- Я не наркоман.
- Да-да-да, вы все так…
- Правда, - перебил он её. – Я не колюсь. Я тебе соврал.
- А зачем тогда ты?..
Он отвёл взгляд. Секунду другую в нём шла короткая перепалка с самим собой:
«Да что она тебе сделает, если ты признаешься? Она даже ничего не сказала насчёт Якова»
«Всё равно я не могу»
«Можешь, это не опасно»
«Опасно»
«Ты боишься получить в глаз от девчонки или что?»
Тогда Лёва понял, что он не боится получить от неё в глаз. Он даже уверен, что не получит. Просто сказать кому-то: «Я гей» – это… Ну… Это всё. Потом не отмоешься. Клеймо на всю жизнь. И он не хотел на себе его ставить.
- У меня было переливание крови, – быстро сказал Лёва, лихорадочно вспоминая «потенциально опасные ситуации» из той вичовой анкеты.
- Господи, из-за чего? – с сочувствием спросила Катя.
А Лёва не знал, из-за чего бывает переливание крови. Так далеко его познания в биологии и анатомии не заходили.
- Да так… – с наигранным драматизмом ответил он. И, напуская на себе ещё больше холодной загадочности, добавил: – Не хочу об этом говорить.
- Ладно, – кивнула Катя, убирая прядь волос за ухо. – Извини. Но, знаешь, в любом случае «переливание крови» звучит гораздо нормальней, чем «я колюсь», так что не стоит этого так стесняться.
- Учту, - буркнул Лёва, пристыженно глядя в землю.
Ему показалось, что она его раскусила, что за её словами про «переливание крови» звучала настоящая причина, и они оба её знали. Зря она, наверное, так о себе – «Я тупая». В этом она была не права.
Катя оказалась не беременна.
Это, наверное, хорошо. Он так и сказал Кате, нервно кусая губы: «Хорошо. Супер. Отлично». Но была внутри неясная, затаенная надежда на другой исход – он ощущал эту надежду с первых дней общения с девушкой. Только теперь, когда отсутствие беременности было окончательно установлено, Лёва смог себе объяснить, в чём дело: он хотел, чтобы этот ребёнок был, потому что от этого и Шева как будто бы был. На дополнительных уроках по биологии, куда он теперь ходил вместе с Власовским, рассказывали, что ребёнку достаётся 50% от ДНК каждого из родителей. Значит, если бы у Кати кто-то родился, этот кто-то был бы на 50% Юрой. Конечно, на оставшиеся 50 – Катей, но с её частью Лёва готов был примириться. Случись такое, он бы, наверное, даже что-нибудь придумал – ну, чтобы им не пришлось жить в той квартире, где круглые сутки ошиваются маргиналы.
Но получилось так, как получилось: Юра умер и никого после себя не оставил. И ничего. В школе все относились к нему с пренебрежительным сочувствием: какой бедный мальчик, какая загубленная жизнь. Русичка, по прозвищу Мальвина (из-за джинсов с лейблом Mawin), разбирая на литературе «Преступление и наказание», сказала, что каждый человек живёт на свете не зря. А Варя, назойливая староста-активистка, глумливо спросила с места: «Если каждый человек живёт на свете не зря, зачем тогда жил на свете Сорокин?». Все посмеялись, а русичка, тупая дура, сказала: «Ну, теперь благодаря Сорокину вы знаете, до чего доводит такой образ жизни, какой он выбрал». Лёва сидел на последней парте, сжимая кулаки от злости, и представлял, как всех бы их перестрелял. Каждого. Бах! – и пуля сносит их ржущие морды.
После уроков, по дороге домой, Власовский спросил у Лёвы:
- А ты как думаешь, для чего жил на свете Сорокин?
Лёва раздражился: и он туда же! А в классе единственный был, кто не смеялся.
- Я не знаю, - едва слышно ответил Лёва.
Если бы у Кати был ребёнок, было бы проще. Он бы знал. Он бы сказал, что, может, этот ребёнок изобретёт лекарство от рака или слетает на Марс – всё лучше, хоть какая-то надежда, что жизнь прошла не зря. А так действительно – непонятно.
- А ты вообще, что за вопросы задаешь? – спохватился Лёва. – Ты же рационалист. Ты знаешь, что все на свете живут зря и умирают зря, и нет никакого высшего смысла.
- Я так не думаю, - ответил Яков. – Точнее, думаю не совсем так.
- Да? Тогда это не рационально.
Власовский, поправив очки, заговорил, будто читая по учебнику:
- В естественных науках есть термин «эффект бабочки», из теории хаоса. Считается, что даже небольшое влияние на систему может вызывать значительные последствия. Возвращаясь к теме нашего дискурса, я верю, что, если бы Шева никогда не родился, у тебя, у меня, у Вари и даже у Мальвины были бы совсем другие жизни, может быть, кардинально другие. Всё сложилось так, как сложилось, потому что каждый из нас встретил друг друга.
Лёва фыркнул над этим – «возвращаясь к теме нашего дискурса». Яков умел навести тоску.
- Так, и что? Шева жил не зря, а ради того, чтобы наши жизни как-то по-особому сложились?
- Не то чтобы ради этого. Это скорее просто факт: он повлиял на жизни каждого, кого встретил. И, может быть, даже на жизни тех, кого никогда не встречал.
- А это как?
- Ну, ты получил с ним определенный жизненный опыт. Если ты окажешься в похожей ситуации ещё раз, ты попытаешься действовать исходя из полученных знаний. Может, ты отговоришь кого-нибудь от суицида. Может, кто-то будет жить благодаря тому, что Шева умер.
- Чё-то ты загнул, - Лёва скептически скривил губы.
Яков пожал плечами:
- Эффект бабочки.
- Ну, надеюсь, это был единственный самоубийца в моей жизни.
- Как говорится: чем больше самоубийц – тем меньше самоубийц. Ты, кстати, подумал над моим предложением?
Вот уж что было точно не «кстати», так это поднимать тему романтических отношений посреди разговора о суициде. Лёва потупился: он забыл о предложении Власовского почти сразу, как его услышал.