Микита Франко – История Льва (страница 27)
- Предлагаю позволить себе чувствовать то, что чувствуется, - пожал плечами Власовский. – Позволить себе беспокоиться о другом. О себе, о своей жизни.
Наверное, он был прав, но у Лёвы не получалось навести порядок в мыслях: иногда он так скучал по Юре, что сам мечтал поскорее умереть, а иногда так боялся умереть от СПИДа, что забывал скучать по Юре.
Было ясно: нужно провериться. Но как?
Власовский пробил нужную информацию: анализ на ВИЧ можно было сдать в центре репродуктивного здоровья подростков. Лёву обнадёжило их название.
- Они тестируют подростков? – спросил он, когда они с Яковом прогуливались по набережной Обводного канала в сторону Старо-Петергофского проспекта. Власовский сказал, что там, за огороженной территорией, и находится тот самый центр.
- Кажется, они тестируют всех.
- А ты как про них узнал?
- В Интернете, - пожал плечами Яков.
Лёва изумился:
- У тебя есть Интернет?! Стой, у тебя есть компьютер, получается?
- Ну да, - подтвердил Власовский, как будто это само собой, как будто компьютер с Интернетом есть у каждого первого.
Лёва присвистнул:
- Америка, комп, Интернет… Твоя бабушка кто? Бандитка?
Яков иронию не оценил.
- Моя бабушка научная сотрудница, а бандит – это ты.
Когда они вышли на кряжистое здание центра репродуктивного здоровья, Власовский вызвался зайти туда вместе с Лёвой, но тот отказался наотрез («Они решат, что мы геи» - уверенно заявил Лёва). На регистратуре молодая девушка вежливо спросила у Лёвы, по какому он вопросу, и он протараторил что-то вроде: «Тстрнвич».
Конечно, она его переспросила:
- Что-что?
Тут подошли бабушка с внучкой лет десяти и говорить стало ещё сложнее. Отвернувшись в сторону, Лёва четко, но тихо произнёс:
- Тестирование на ВИЧ.
- А, тестирование на ВИЧ!
«Ну, конечно, давай, заори ещё громче» - злился Лёва, хотя не так уж она и «орала».
- Тебе есть шестнадцать? Вот, заполни пока анкету.
Лёва не успел ответить, есть ли ему шестнадцать – девушка сунула бланк, ручку и отвлеклась на следующих посетителей. Он растерянно отошёл к скамейкам у входа и беглым взглядом прошёлся по анкете. Вопросы показались ему стандартными: ФИО, адрес, дата рождения… Он начал заполнять, напоминая самому себе, что это больница, медицинская организация, они обязаны хранить полученную информацию в секрете.
На часть вопросов он ответил честно, даже не стал завышать возраст, хотя соблазн был. Но в следующем блоке началось…
Блок начинался со слов: «За последние шесть месяцев…», а дальше шёл перечень действий, которые он делал или не делал (нужно было поставить галочку напротив «да» или «нет»)
«Вы принимали инъекционные наркотики» - «Нет»
«Вам производили переливание крови или её компонентов» - «Нет»
«У вас был незащищенный половой акт с ВИЧ-инфицированным» - «Да».
Последнюю галочку Лёва поставил скрипя сердцем.
Он перевернул бланк, а там ещё два блока вопросов, только разделенных по половому признаку: для женщин и для мужчин. В блоке для женщин спрашивали про беременность, а в блоке для мужчин вопрос был всего один: «Вы практикуете секс с мужчинами?».
«Ага, так я и признался» - хмыкнул Лёва, ставя галочку на «нет».
Он вернул заполненный бланк девушке на регистратуре и та, пробежавшись по нему глазами, сказала:
- Мы не можем принять тебя без родителей.
Лёва был к этому готов, а потому изобразил щенячий взгляд и выдал заготовленную жалостливую речь:
- Я не могу с родителями, моя мама беременна, она будет переживать. Я не хочу её нервировать сейчас.
- Приходи с папой, - справедливо заметила девушка.
- Он не поймёт, - тихо ответил Лёва.
Он был готов поклясться, что на секунду увидел во взгляде девушки готовность пропустить его в процедурный кабинет. Что-то в нём мелькнуло – такое сочувственное узнавание, какое бывает, когда другой человек рассказывает грустную историю, очень похожую на твою собственную.
Но, кажется, он этот взгляд не так расценил. Потому что девушка ответила:
- Конечно поймёт. Просто поговори с ним.
Она беседовала с ним тепло и доверительно, но Лёва понял: не пропустит.
Поникнув, Лёва вышел из центра (предусмотрительно прихватив с собой анкету – нечего им знать, кто он такой) и встретился с Власовским за воротами – тот сидел на поребрике с рожком шоколадного мороженого в руках. Лёва сел рядом.
- Ну как? – спросил Яков, откусывая от мороженого приличный кусок. Похоже, он был из тех, у кого от холода не сводит зубы.
- Не приняли без родителей. Сказали поговорить с папой – он всё поймёт, - на последних слова Лёва ухмыльнулся.
- Может, правда?
- Ага, конечно поймёт, - саркастически ответил Лёва. – А потом догонит и ещё раз поймёт.
- Ты просто не говори про Шеву. Скажешь, что был секс с девушкой.
- С какой? С наркоманкой? Вот он будет рад! – нервно посмеивался Лёва. – Ты не понимаешь, с таким, как он, вообще невозможно разговаривать.
- Ты уверен? Может, ты к нему несправедлив.
Лёва как обычно отшутился, попросив Якова не городить херни, но по дороге домой заметил, что чем больше об этом думает, тем сильнее готов согласиться с Власовским. Может, его предложение и правда сработает. А почему нет? Отец всегда казался ему простым примитивным мужланом – из тех, что измеряют свою успешность, как личности, «сексуальными победами». Он никогда не скрывал, что изменяет матери, и даже гордился этим: мол, поглядите, я нарасхват. Может быть, Лёве тоже изобразить, что он… ну… нарасхват?
Когда он вернулся домой, его встретила только мама – Пелагею он видел во дворе, та играла с девчонками в прятки, а вот отец…
- Папа дома? – осторожно уточнил Лёва.
Такие вопросы в их семье задавались почти шепотом, словно папа – буйный. Может быть, был в этом резон.
- Утром ему позвонил Павел Борисович, позвал на охоту.
Павел Борисович был коллегой отца, если так вообще можно говорить о военных. Они с отцом вместе работали в кадетском училище в качестве начальников курсов, а в свободное время выбирались на охоту – почти каждые выходные. Полтора года назад, зимой, впервые взяли с собой Лёву (он не очень хотел, но отец начал своё излюбленное: «Любой нормальный мужик должен…»), выехали в сосновый лес, разбили палатки, костёр развели. Из хорошего Лёва запомнил только стрельбу по банкам – они с Павлом Борисовичем соревновались, кто больше собьёт. Лёва тогда думал, что лучше бы Павел Борисович был его отцом, вместо этого, который достался на самом деле. Он даже думал, может ли быть такое, что на самом деле он и есть его отец, что мама сбежала с ним в ночи, как в какой-нибудь романтической истории, но его злобный псевдопапаша догнал их и принудил мать жить с ним. Но вряд ли: ничего не сходилось. И выглядели они с отцом, как разновозрастные близнецы.
В общем, с тех пор Лёва на охоту никогда не ездил, потому что отец поставил на нём клеймо нюни и размазни. Он не смог застрелить зайца, а отец – смог. Не добившись от Лёвы никаких действий, папа выстрелил сам, превращая пушистого грызуна в кровавое месиво на снегу. Лёва потом плакал в палатке не меньше часа, и единственная причина, почему отец не избил его за эти слёзы – Павел Борисович. Ему, наверное, было неудобно перед другом.
При упоминании об охоте, эта сцена промелькнула перед глазами, как кадры из фильма, и Лёва вздохнул, уходя в свою комнату:
- Ясно.
Отец вернулся к шести вечера – грохнул входной дверью так, что у Лёвы в комнате с потолка упал кусок штукатурки. Парень безошибочно угадал: папа «неудачно» поохотился. Неудачно – значит никого не убил.
Лёва внутренне съёжился, когда отец с размаху открыл дверь его комнаты, но виду не подал. Он читал, устроившись в кровати, и при появлении отца флегматично поднял глаза над книгой.
Тяжело дыша, тот спросил:
- А где эта?
«Эта», то есть, Пелагея.