Микита Франко – История Льва (страница 119)

- А к чему вопрос?

- Да просто.

Слава взял в руки ломтик батона, начал отламывать от него по чуть-чуть и класть в рот – так он обычно ел хлеб, если нервничал. Лев на секунду подумал: Артур что-то ему сделал.

И тут же: да не, бред. Что он мог сделать? Сказать что-нибудь тупое и примитивное? Неприятно, конечно, но все уже привыкли.

Впервые догадка о том, что именно мог сделать Артур посетила Льва через несколько дней, когда Слава положил в верхний ящик тумбочки упаковку презервативов и сказал, что с этого дня они будут предохраняться. Проследив за его действиями, Лев осторожно спросил: - У тебя точно всё нормально?

- Просто супер, - грубовато ответил Слава, громко задвигая ящик обратно.

- А почему мы внезапно должны начать предохраняться?

- Потому что… – Слава замялся, посмотрев ему в глаза. И сказал, как показалось Льву, первое, что пришло в голову: – Потому что ты теперь врач и контактируешь с биологическими жидкостями незнакомых людей.

Почувствовав, что ему врут, Лев начал злиться и язвить:

- Интересные у тебя представления о том, как я с ними контактирую.

- Всякое бывает, - пожал плечами Слава.

Лев смотрел на него со строгим прищуром, надеясь, что Слава взглянет в ответ. И он это сделал. Поднял глаза и, словно врезавшись в него, неожиданно взбрыкнулся:

- В чём ты меня подозреваешь?! – закричал он. – У моей сестры рак! Ты считаешь, у меня есть время на измены?!

- Я не сказал, что в чём-то тебя подозреваю, - мягко ответил Лев.

- Но ты так смотришь!..

«Да я не тебя подозреваю!» - мысленно кричал Лев, боясь высказать свои догадки напрямую. А если он не прав? Стоит ли грузить такими домыслами и без того вымотанного Славу? А если он прав? Что… Что тогда делать?

Много позже он поймёт, что от постыдного страха столкнуться с действительностью, он так и не спросил того, о чём догадался почти мгновенно. Он сознательно решил поверить в его ложь.

- Ты бы рассказал мне, если бы случилось что-то плохое? – спросил он.

- Я бы рассказал, – соврал Слава.

Сладкая успокаивающая ложь. Лев был почти благодарен за неё. Он не знал, как решать одномоментно столько проблем – как будто одного рака им было недостаточно.

Лев и Слава [70-71]

Забыть об их разговоре, закрыть глаза на факты и жить так, как будто ничего не случилось, он тоже не смог. Ему нужно было убедиться, что действительно ничего не случилось – поверить на слово оказалось труднее, чем выглядело на первый взгляд.

Он злился – и на себя, и на Артура. Если тот обидел Славу – (Обидел! Слово какое дурацкое, детское, как будто речь о глупостях) – Лев должен с этим что-то сделать. Но он не знал ничего наверняка, а мысль подойти к Славе и спросить в лоб: «Слушай, а тебя случайно не изнасиловали?» казалась ему безумной. Как вообще можно о таком заговорить? И, может, у него искаженное восприятие, потому что он сам… такой. Потому что он сделал это с Яковом. И теперь ему кажется, что другие тоже на такое способны — он просто видит то, чего нет.

Когда Слава ушел к Юле, Лев сел за компьютер (это был Славин компьютер – он принёс его недавно, когда стал проводить больше времени у Льва) и зашёл в интернет. Долго думал, как сформулировать свой запрос поисковику: если вводил «симптомы изнасилования», то попадал на статьи с медицинским освидетельствованием жертв, а он хотел прочитать не об этом. Ему нужны были другие симптомы: те, что видно без специальных «освидетельствований».

В университете был такой предмет – медицинская психология – где объясняли, что у болезни, особенно тяжелой, могут быть не только физические симптомы, но и психологические: тревога, кошмары, страх принятия смерти. Он искал такого же и, добавив в поисковую строку слово «психологические» – нашёл. В списке психологических последствий изнасилования оказались и тревога, и страх, и кошмары и чего только не было – от потери сексуального интереса до потери памяти. Лев повторил полный список про себя, постарался его запомнить, удалил историю посещений за последний час и выключил компьютер. Решил, что будет присматриваться.

Пристальное наблюдение длилось неделю – Лев успел почувствовать себя сумасшедшим ученым, фиксирующим повадки диковинного существа. Только он их не записывал – слишком уж было бы заметно, следи он за Славой с блокнотом в руках, – а как бы мысленно ставил галочки напротив симптомов: это подходит, а это не подходит.

Нарушение сна – не подходит.

Отсутствие аппетита – не подходит.

Потеря сексуального интереса – не подходит (а симптома, связанного с внезапным использованием презервативов, в том списке не было).

Страхи, тревога и кошмары – вопросительный знак. Слава не показывал ничего такого ни прямо, ни косвенно, просыпался в хорошем настроении, шутил и смеялся над шутками – в целом, вёл себя, как обычно.

Единственный признак, напротив которого Лев уверенно поставил галочку – внезапные вспышки злости и раздражения. Но эти вспышки за последние полгода стали их новой нормой – теперь уже и нельзя наверняка сказать, с чем они связаны: с Юлей или с Артуром.

Когда на днях позвонила Катя, чтобы поинтересоваться новостями о Юле (теперь все его друзья интересовались новостями о Юле больше, чем о нём самом), Лев, уже заканчивая разговор, вдруг остановил Катю. Быстро попросил:

- Не клади трубку!

И, убедившись, что та всё ещё находится на линии, спросил:

- Ты ещё общаешься с Яковом?

- Да, - удивленно ответила она.

Он сам удивился. Он не планировал о нём спрашивать, но чем больше погружался в тему насилия, тем сильнее его мучали навязчивые мысли о Якове: неужели где-то на свете живёт человек, для которого он стал кошмаром и худшим в жизни воспоминанием? Может, Яков тоже не мог пять лет заниматься сексом? Может, он тоже боялся об этом кому-то рассказать? Может, какой-то парень на другом континенте слушал эту историю на английском и злился на Льва, и мечтал его убить? А может, не было никакого парня? Может, у Якова больше никогда никакого парня не будет? А вдруг это случилось со Славой, потому что… потому что такова жизнь? И рано или поздно жизнь заставит тебя платить по счетам.

В таком случае, с него взяли с процентами.

- Можешь рассказать, как он? – негромко попросил Лев.

Катя долго молчала, прежде чем ответить:

- Нет.

Это звучало справедливо, но Лев всё равно уточнил:

- Почему?

- Я не думаю, что Яков хотел бы, чтобы я тебе о нём рассказывала.

- Ладно, - согласился Лев. – Просто скажи… Его это… то, что у нас случилось тогда… его это сильно…

Он хотел сказать «травмировало», потому что именно это слово звучало в многочисленных статьях о сексуальном насилии, но не смог. Оно казалось ему непроизносимым.

Катя поняла его и так. Сказала:

- Да, Лев. Сильно.

Он, выдохнув, быстро попрощался и бросил трубку. Опустился на кровать, закрывая лицо руками и с силой надавливая на глаза – до тех пор, пока в темноте не замелькали мушки.

«Ну а что, что ты хотел услышать? – спорил он сам с собой. – Нет, Лев, это была ерунда, отряхнулся и дальше пошел?»

Все эти годы он будто пытался убедить сам себя, что это… Ну, если не ерунда, то так – неприятная ситуация. Ошибка молодости, из которой он сделал выводы. Он почти не задумывался, каково приходилось Якову от этой «ошибки», он не пытался оценить масштаб его личной трагедии. Он думал, что ужасное случилось там, в душе, ужасное длилось несколько минут и закончилось навсегда. Только теперь он задумался: а что если оно никогда не заканчивалось? А что если эти несколько минут растянулись в бесконечную историю длиною в жизнь, которая будет сказываться на Якове всегда, с кем бы он ни был?

Чувствовать себя чьей-то тайной историей было стыдно и непонятно. Ему было странно, что он вообще попал в такую жуткую ситуацию: он, Лёва из детского сада номер пять, Лёва из «А» класса, Лев из медицинского института, он же обычный человек, он просто пытался жить эту жизнь…

«А ты думал, вас делают на специальных заводах? – насмехался он над собственным негодованием. – Ленинградский завод по изготовлению насильников?»

«Не на заводах, но…»

Он думал, что с такими сразу всё понятно. Такие не ходят в детские сады, не учатся в школе, не влюбляются, не строят планов на будущее. У таких один план: испортить кому-нибудь жизнь. Ему было сложно представить: его папа ходит в ясли, его папа плачет, его папа боится признаться в любви, его папа нервничает перед первым поцелуем в кино… Да так не бывает. Хотя мама говорила, что помнит его таким. И он сам как будто бы тоже немножко помнил.

А если никто не просыпается по утрам с мечтами сломать другому человеку жизнь, почему все вокруг такие поломанные? Может, Артур тоже просто поломанный?

И внезапно эта мысль пронзила Льва непонятным сочувствием: конечно, Артур сломан, как и сам Лев. Что-то его поломало. Он не знает, что, потому что они никогда об этом не говорили: Артур не умеет глубоко нырять, в разговорах он плавает на поверхности, но значит ли это, что он действительно такой невдумчивый, каким пытается казаться?

Лев испытал чувство странной, уродливой сращённости с Артуром – этакую родственную связь: они одной крови. Их связующая нить – насилие. Они держатся на этом фундаменте вдвоём. Может, они его даже скрепляют.

Лев снова потянулся к телефону и, отыскав в телефонной книге давно забытый (а когда-то выученный наизусть) американский номер Якова, нажал зеленую трубку. Он был уверен, что не дозвонится, а потому не сформулировал даже сам для себя, зачем это делает. За шесть лет номер мог сменится несколько раз (у самого Льва, например, сменился), да и к тому же пройдёт ли звонок из России в другую страну? Раньше, чтобы звонить, они с какими-то роумингами заморачивались…