Микаэла Блэй – Мертва для тебя (страница 20)
Лея продолжает разговаривать, полные губы быстро двигаются, блики лампы мерцают на оливковой коже. Длинные густые ресницы отбрасывают тень на мягкие щеки, и Хенрик мысленно ругает себя за то, что не может остаться равнодушным к ее красоте. Она едва ли не красивее, чем вчера вечером.
Чтобы избавиться от колдовства, Хенрик встряхивает головой и начинает смотреть на стену позади Леи. Она вся обклеена газетными статьями об убийствах.
– Это случаи, которые ты расследовала? – спрашивает он, когда Лея кладет трубку и вынимает наушники.
– По-разному. Есть и такие, которые просто привлекли мое внимание. А это мой первый криминальный краш, – говорит она, показывая на полосы с новостями об убийстве Жозефины. – Я училась в первом классе, когда ее застрелили. А какое преступление первым глубоко затронуло тебя?
Голос Леи абсолютно серьезен. Хенрик пожимает плечами. Он не хочет это обсуждать. Лучше смотреть в будущее, а не думать о прошлом. На какое-то время в комнате повисает тишина.
– С кем ты говорила?
– С Эллен Тамм, криминальным репортером с ТВ-4. Она ужасно настойчивая, но я только сказала, что у нас нет обязанности отчитываться о чем бы то ни было ни перед ней, ни перед обществом. Ей придется подождать пресс-релиза, который мы распространим завтра.
– Она это проглотила?
Хенрик очень хорошо знает, кто такая Эллен Тамм. Настырная, упрямая журналистка, пишет о преступности. Одна из лучших. Они с ней выросли в одном городке.
– Нет. Но если она не получит от нас какой-нибудь информации, она начнет расследовать дело самостоятельно, и это было бы прекрасно, да? Ей, возможно, будет проще проникнуть в окружение Густава Йовановича. Что до меня, то пусть раскапывают сколько угодно грязи об этой семье, лишь бы мы нашли Каролину и девочек, – Лея скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула. – Густав чувствует, что на него давят.
– У него колоссальный комплекс неполноценности, – говорит Хенрик. – Кажется, он верит, что сильный человек – это тот, кто презирает слабых. Он хочет продемонстрировать, кто здесь главный, так что ему нужно правильно оппонировать.
– Не только он пытался показать в допросной, кто здесь главный. За это тебя прозвали Киллером?
– Это было давно. Скоро будет двадцать лет, как я ушел из спорта.
– Скучаешь?
– На самом деле нет. Мне никогда не нравилось направленное на меня внимание, и я не был хорошим человеком в те времена. Я еще не все загладил, в чем был виноват.
– А избиения, упомянутые Густавом на допросе? Это правда? Ты из-за этого ушел из футбола?
– Без комментариев.
Хенрик до сих пор помнит бьющий в нос запах аммиака и выброс адреналина, от которого у него исчезают все ограничения и он способен ударить противника в челюсть. Но только того, кто этого заслужил. Поскольку в футболе есть собственная система правил, на Хенрика никогда не заявляли в полицию, только отстраняли на несколько месяцев от игр, а потом он возвращался в команду. После последнего серьезного инцидента он решил уйти из спорта и вернулся с семьей в Стокгольм.
– А то, что Густав сказал о коврах ручной работы, детях и отмывании денег? – парирует Хенрик.
– Без комментариев.
Не отрывая взгляда от стола, Лея складывает бумаги стопкой.
– Ночной жор? – говорит Карим, который незамеченным зашел в кабинет. В руках у него два белых пластиковых пакета. – Я купил нам самый вкусный кебаб в городе, – широко улыбаясь, поясняет он.
Мясо оказывается идеально приправленным специями, а хлеб на вкус почти сладкий. Хенрик съедает кебаб и с острым, и с неострым соусом, запивая кока-колой, которую умудряется пролить на джинсы. Тихо чертыхнувшись, он промакивает пятно салфеткой.
– Нам нужно лучше разобраться в том, как Каролина провела день до исчезновения, – говорит он.
– Мы знаем только, что она обедала с детьми в «Сёрф Шак». Чертовски вкусные бургеры, не говоря об их фирменной картошке фри с петрушкой, чесноком и пармезаном – обязательно попробуй при случае, – говорит Лея, комкает бумагу, в которую был завернут кебаб, и выбрасывает в мусорную корзину. – По словам персонала, ничего странного в их поведении не было. Потом она заправила машину на заправке во Фридхеме. Там тоже ничего странного, мы проверили записи с камер, все выглядит нормально. Каролина смеялась, девочки радовались, когда получили мороженое. Во второй половине дня соседи слышали, что дети купались в бассейне в саду. Тишь да гладь, короче говоря. Потом что-то разозлило Каролину и заставило ее отменить визит к акушерке, позвонить матери и Иде. И об этом «чем-то» она предпочла не рассказывать Густаву.
– Насколько нам известно, – добавляет Хенрик.
– Да. Насколько нам известно.
Лея поворачивается к Кариму:
– Выяснилось что-то новое во время опроса соседей?
– Да, женщина из соседнего дома – ей семьдесят пять лет, живет одна – сказала, что слышала ночью детские крики. Она не знает, в котором часу это было, но думает, что около трех-четырех, потому что она уже слышала, как развозили газеты.
– Интересно, – кивает Лея.
– Она уверена, что это кричали Астрид и Вильма. Соседка знает их голоса, потому что они с рождения живут рядом. Обе кричали и плакали, но женщина не могла расслышать, что именно они кричали. Она подошла к окну, но ничего не увидела, а через какое-то время крики стихли. Она предположила, что одной из девочек приснился кошмар и та разбудила сестру. Потом соседка вернулась в постель и снова уснула.
– Она не видела ни людей, ни машин? – спрашивает Хенрик.
– Нет. Ничего. Но мы попытаемся найти почтальона. Я проконтролирую это, – говорит Лея, делая пометки в своем потрепанном блокноте.
– Соседка рассказала еще что-то о Йовановичах?
– Сказала, что Каролина выглядела несчастной, а Густав редко бывал дома. А когда приезжал, они с Каролиной часто ругались.
– Чувствуется, она заядлая любительница подглядывать, – говорит Хенрик, ежась.
– Мы проверили записи соседских камер, – продолжает отчет Карим. – В доме на другой стороне улицы есть видеокамера с датчиками движения, она работает круглые сутки. На ней видны два автомобиля, которые проезжают по улице рядом с домом Йовановичей около четырех утра. Точное время есть в файле, но изображение размыто, и невозможно разобрать, что это за машины. Видно только, что кто-то проезжает мимо. Понимаете, о чем я?
Хенрик кивает и допивает кока-колу.
– Через несколько домов живет более молодая женщина, – Карим сверяется со своими записями. – Она видела в районе семи утра красный «ауди» старой модели, припаркованный около забора Йовановичей. Он там стоял явно не в первый раз. Женщина уже несколько раз обращала внимание на эту машину и бритоголового мужчину за рулем. Он показался ей неприятным типом, но не более того. Он никогда не пытался угрожать ей или запугивать.
– Она записала номер автомобиля? – спрашивает Хенрик?
– К сожалению, нет. Извини, брат.
Карим поправляет «Ролекс» на запястье.
Тут дверь распахивается, и все взгляды устремляются на Марию и ее огромную шевелюру. Запыхавшаяся Мария прислоняется к дверному косяку и поправляет рыжие кудри.
– Недавно приходила лучшая подруга Каролины, Ида. Нам позвонили с ресепшен, когда вы допрашивали Густава, так что я пошла ее встретить. Она выглядела расстроенной и нервничала. Сказала, что хочет что-то рассказать. Тогда я отвела ее в одну из комнат для допросов.
Хенрик слушает, сцепив руки на затылке. Мария продолжает:
– Ида рассказала, что опасается, что Густав мог причинить вред своей семье.
Хенрик выпрямляет спину.
– Я спросила почему, но Ида не захотела объяснить. Я пробовала разговорить ее и так и эдак, она колебалась, сомневалась, но в итоге решила больше ничего не говорить. Думаю, она боится Густава. Я положу протоколы в папку с материалами дела.
– Спасибо, Мария, – кивает Хенрик. – Она не решается рассказать правду.
– Разумеется, она боится Густава, – прерывает его Лея.
Она собирает свои длинные волосы в большой узел на макушке.
– Мы заедем к ней завтра.
В кармане у Хенрика начинает вибрировать мобильный, он достает его и отвечает на звонок.
– Алло.
– Здравствуйте, это Биргитта Юртхувуд. Прошу прощения, что не позвонила раньше. Я по поводу исчезновения моей дочери Каролины Юртхувуд. Мы с мужем хотели бы узнать, что происходит. Мне дали ваш номер полицейские, которые приходили к нам днем.
Хенрик выпрямляется.
– Спасибо, что позвонили, – говорит он и открывает документ на компьютере. – Я весь день пытался дозвониться до вас.
– Да, извините, мы совершенно выбиты из колеи, вы же понимаете. Мы боялись отвечать на звонки, потому что звонит очень много журналистов.
– У них, к сожалению, нет ни стыда ни совести.
– Ужасно. Мы сходим с ума от беспокойства и не знаем, что делать. Мы сели в машину и выехали в Мальмё, но, едва отъехав от Стокгольма, подумали, что Каролина, возможно, захочет побыть со своей семьей. А вдруг она уже едет к нам? И мы вернулись.
– Вы правильно поступили. Я понимаю, как вы переживаете, но, к сожалению, мне нечего вам рассказать. Но мы задействовали все наши ресурсы, чтобы найти их.
– Я ведь разговаривала с ней вчера, и она была ужасно расстроена, но я не поняла из-за чего. Было не слышно, что она сказала. Она не захотела рассказать мне. Я перезвонила позже вечером, но она не ответила. Надо было сразу позвонить в полицию.