Микаель Ниеми – Популярная музыка из Виттулы (страница 40)
Хлопнула входная дверь. Ко мне, шатаясь, подошел Эркки, встал рядом, начал расстегивать ширинку. Я предупредил, что под ногами у него лежит бухой мужик. Эркки не без удивления отметил: ну надо же, и впрямь лежит – попятился, оступился и повалился на бок. Устроившись поудобнее, вытащил пипку и отлил там же, где лежал. Блаженно закрыл глаза. Я взмолился: “Блин, не спи”, намылил ему харю снегом. Эркки стал грозить расправой, на ноги, правда, поднялся. Общими трудами мы кое-как оттащили проклятущего старика в избу и положили его крайним во внушительном ряду таких же бесчувственных тел.
На бате и деде не было лица, они, заикаясь, доложили, что старцы на диване окочурились. Я пошел проверить, пощупал пульс. Лысины клонились в разные стороны, кожа желтая, будто надраенная воском.
– И правда окочурились, – сказал я.
Дед ругнулся – теперь затаскают по инстанциям – и заплакал по-стариковски, хлюпая носом, так что сопли покатились в стакан. Батя произнес торжественную и путаную речь о том, что значит для финна умереть героем, упомянув в первую очередь самоубийство, войну, сердечный приступ в бане и алкогольное отравление. А стало быть, нынче три дорогих и уважаемых родича сподобились одновременно принять геройскую смерть и бок о бок прошествовали через Врата Славы…
Один из стариков, который тощий, вдруг отворил очи и попросил водки. Батя оборвался на полуслове и молча уставился на мертвеца. Дед подал обвешанный соплями стакан и наблюдал, как, расплескиваясь, исчезает его содержимое. Глядя на их вытянутые лица, я сполз со стула и сказал, что если уж мертвецы просят водки, можно считать, праздник вышел хоть куда.
Изба погрузилась в покой. Мужики лежали рядком в тех самых позах, в которых я побросал их, скрюченные в бессонной пьяной коме. Некоторые ползали по-черепашьи, медленно и вяло. Ниила сидел, прислонившись к стене, лицо зеленющее. Он старался держаться ровно и отхлебывал по глоточку из ковша с колодезной водой. Рядом, свернувшись калачиком, подрагивал Хольгери. Большинство затихло или ушло в себя, только печень отчаянно боролась с отравой да тучами гибли мозговые клетки. Эркки начал падать, но зацепился курткой за спинку стула и удержался. В строю остался лишь один жилистый охотник лет шестидесяти – упершись руками в край стола, он занимался гимнастикой для ног. Потягивал их вперед-назад, раскачивал в стороны, выписывая сложные восточные узоры. Все знали, что он всегда так делает по пьяни, и его не трогали.
Я же чувствовал, что готов. Хмель бродил где-то внутри меня, я сидел, рассматривая разбросанные вокруг тела. Праздник кончился, хотя еще нет и одиннадцати. Меньше чем за четыре часа охотники приняли по литру на рыло, а ведь никто даже не обрыгался – чувствуется закалка.
Снаружи подъехала машина, свет фар заметался по обоям. В сенях затопали. В избу ворвался Грегер, увидел меня:
– Пггыгайте в машину, поехали!
Вдруг застыл. Медленно обвел избу взглядом, онемев от грандиозной батальной сцены.
Я растормошил приятелей, мы загрузили в машину наш скарб и отчалили. Грегер весело насвистывал и барабанил по рулю, мы сказали – может, хватит?
– Чуваки, – улыбнулся он. – Я целый вечегг висел на телефоне. Тепегь погга и вам заняться делом.
– Чё?
– Учите новые песни.
– Песни? – тупо отозвались мы.
Грегер засмеялся.
– Я устггоил ваши пеггвые гастгголи. Пагга школ, концегтная площадка и еще любитегский фестивай в Лулео.
Мы остановились возле школы. Грегер открыл пустой музыкальный класс, мы втащили усилки. Грегер пошел домой, а мы, все еще ошеломленные и взбудораженные новостью, остались и принялись играть. Вышла лажа, но эта лажа шла от самого сердца – сырая и нечесаная, как мы сами. Ниила строил доморощенные риффы, я пел что на ум взбредет и воображал себя восходящей рок-звездой. Гитара у Хольгери расстроилась от мороза, пальцы не слушались, кто знает, может, именно поэтому его соло и звучало так дивно – рычало вкривь и вкось, звенело журчащими перекатами. Последней взяли любимую – сыграли “Рок-н-ролл мьюзик” верных раз десять. Остановились, только когда Эркки расколотил палочки.
Время три часа ночи. Окутанная зимней мглой Паяла хранила безмолвие. Мы пробирались домой, снежная пыль хрустела под нашими ногами, чуть слышно гудели фонари. Вбирая грудью морозный воздух, мы чутко вслушивались в предрассветную тишину. Кончики пальцев в рукавицах саднили от острых струн.
– Эх, податься бы куда-нибудь! – подумал Ниила вслух. – Куда бы свалить?
– В Стокгольм! – предложил Эркки.
– В Америку! – воскликнул Хольгери.
– В Китай! – сказал я. – Когда-нибудь я все равно увижу Китай.
Тишина стояла необыкновенная. Словно паяльцы замерзли, все как один. Ни одной машины. Весь поселок, да что там! – весь мир лежал недвижим. В живых остались только мы – четверка горячих сердец в самом глухом закутке свирепой тайги.
Мы встали на главной паяльской развилке, между хозяйственной лавкой и киоском. Нас одолело сомнение, будто чуяли мы, что пришли. Завертелись, нерешительно глядя во все стороны. Пойдешь на запад – попадешь в Кируну. На юг – в Стокгольм. На восток – в Эвертурнео и Финляндию. Четвертая дорога ведет вниз, на лед Турнеэльвен.
Потом, словно сговорившись, выходим на середину дороги, ложимся на перекрестке, прямо посреди пути. Растягиваемся на спине, глядим на ночные звезды. Машин не слышно, все тихо. Лежим плечо к плечу и дышим в пространство. Чувствуем, как ледяной холод сковывает зад, лопатки. И наконец покой, мы закрываем глаза.
На этом кончается наше повествование. Детство, юные годы, первые радости нашей жизни. Оставим их здесь. Четырех мальчишек, лежащих на перекрестке, с глазами, устремленными в звездное небо. Я стою рядом и украдкой наблюдаю за ними. Все глубже их дыхание, тела расслаблены.
Они уснули.
Эпилог
Один-два раза в году, когда тоска по дому становится совсем невыносимой, я отправляюсь на север, в Паялу. Приезжаю под вечер, выхожу на новый пилонный мост, цирковым шатром раскинувшийся над Турнеэльвен. Становлюсь над водой и любуюсь видом поселка, острой маковкой паяльской деревянной церкви. За моей спиной от края до края тянутся леса, на горе Юпукка поблескивает огонек телемачты. Подо мной плещется широкая река, неутомимо продолжая свой бег к морю. Ее баюкающий шелест очищает мои уши от постылого городского шума. В сгущающихся сумерках я могу отдохнуть от суеты.
Мой взгляд блуждает по поселку. Я вспоминаю лица людей, как и я, уехавших отсюда, всплывают имена. Вот Паскаянкка с Кангасами, Карвоненами, Сейдлицами, Самуэльссонами. А вот Техас со всякими Вальбергами, Гротами, Моона и Лехто. А это Страндвеген – Вильхельмссоны и Мартикала, Эйя и Турнберги. Виттулаянкка с Идфьердами, Креку, Паловаара, Муотка, Пеккари, Перту и многими-многими другими.
Я берусь за холодные перила и думаю: где же вы все теперь? Люди, которых когда-то я знал, люди, жившие в моем мире? Мысли мои делают короткую остановку, когда я начинаю вспоминать моих товарищей из рок-группы. Хольгери окончил техникум, сейчас занимается сотовой связью в Лулео. Эркки стал прорабом, делает окатыши на обогатительном комбинате “ЛКАБ” в Сваппавааре. Сам я работаю в школе, преподаю шведский язык и живу в Сундбюберге, но все никак не избавлюсь от тоски, от какого-то гнетущего чувства.
По дороге домой захожу на погост. Хоть и без цветов, иду на могилу к Нииле. Из нас он единственный, кто жил музыкой. По-настоящему жил.
Последний раз мы встретились на рынке в Паяле, Ниила только что прилетел из Лондона, все рассеянно расчесывал ссадины на руках. В ночь мы пошли рыбачить на Лаппеакоски. Его зрачки – две острые булавки, его слова – он все твердил, как в бреду:
– Ледоход, Матти, помнишь, мы стояли на мосту и смотрели на ледоход. Охренительный был ледоход…
Да, Ниила, конечно, я помню тот ледоход. Двух мальцов с самодельной гитарой.
Вкус мальчишечьего поцелуя.