Микаель Ниеми – Популярная музыка из Виттулы (страница 16)
Однажды Ниила уснул крепким сном. Это был очень крепкий сон, повторил он, слегка покраснев, и я понял, что ему снилось. Тогда-то, посреди сладких грез, раздался сигнал тревоги. Ниила моментально распахнул глаза.
Над ним нависла старуха. Щеки ее исказились в безумной ярости, беззубый рот был открыт и изрыгал беззвучные ругательства, едкая слюна капала Нииле прямо на лицо. Ниила вскрикнул так громко, что Юхан перестал храпеть и повернулся на бок. Но видение уже пропало.
Вот и сегодня ночью бабка разбудила Ниилу. В этот раз она пыталась задушить его своими когтями. Твердыми как сталь. Ухватила Ниилу за шею, но в руках у нее не было силы. Насмерть перепуганный Ниила сумел отбиться от старухи. Закрывшись в туалете, просидел там до утра с зажженным светом и финкой для защиты. Слышал, как кто-то возится с замком, видел, как фосфоресцирующий газ начинает сочиться сквозь щель в полу. Но Ниила побрызгал горячей водой, и газ исчез.
Ниила расстегнул ворот рубахи. Вкруг шеи багровел рубец, будто кто-то пытался затянуть на ней веревку. Это было похоже на отморожение, полоску отмирающей кожи.
Я слушал Ниилу, и меня охватывало все большее беспокойство. Когда он умолк, я хотел что-то сказать, успокоить его, ободрить. Но у меня не вышло. Лицо у Ниилы было вялым и безжизненным, он был похож на старика.
– В голове не укладывается, – пробормотал я.
Голова Ниилы задрожала еще сильнее. Он вытащил пластинку “Битлз” и отдал мне. Сказал, пусть пока полежит у меня, других ценностей у Ниилы не было.
Я было шикнул на него, но вдруг почувствовал, как его страх передается мне. Пробирается вверх по ногам. Я вскочил.
– Будешь спать у меня.
– Спать? – Ниила прошептал это слово так, будто оно не имело смысла.
Я сказал, что это единственная возможность. Когда все лягут спать, Ниила вылезет из окна, спустится по пожарной лестнице и проведет ночь у меня. Потом на рассвете, когда станет безопасно, вернется домой. Родителям говорить необязательно. Если только сами не справимся.
После возьмем лопаты, пойдем на церковное кладбище в Паялу, разроем могилу и вобьем сосновый кол в сердце проклятой ведьмы.
Так как телевизора у Ниилы не было, он не имел даже элементарного представления об охоте на ведьм и потому отказался от моего предложения. Я и сам понимал, что дело это муторное, даже если провернуть его сейчас, во время белых ночей.
Оставалось одно. Мы оба знали, что рано или поздно кто-нибудь из нас заикнется об этом. Первым решился я.
– Пошли к Русси-Юсси.
Ниила побледнел. Зажмурился. Схватился за шею так, словно сунул голову в петлю.
Русси-Юсси был одним из последних настоящих турнедальских коробейников и самым страшным человеком во всей округе. Это был сутулый старик, напоминавший ворону, скукоженный, как прошлогодний картофель, щеки покрыты бурыми пятнами. Горбатый нос, похожий на клюв, кусты сросшихся бровей, губы большие, алые и влажные, как у девушки. Он был желчен и насмешлив, прозорлив и мстителен. Люди избегали его.
Поставив дорожную картонку на багажник, это пугало колесило по всей округе на дамском велосипеде. Ломилось в чужие кухни, словно представитель власти, вываливало на кухонные столы шнурки, цепи, лосьоны, пуговицы, платки, лезвия, катушки, крысоловки. На самом дне картонки, в специальном отделении, лежал особый товар – собственно, из-за этого товара Русси-Юсси и был нужным и даже желанным гостем. Это были баночки с коричневыми каплями, которые по-турнедальски зовутся
Родился Юсси в самом конце прошлого века в Финляндии, тогда еще российской провинции. Он был внебрачным сыном помещика и дворовой девки. Мать привила ему ненависть к знати и помещикам, которые безнаказанно пользовали свою прислугу. В 1918 году, еще отроком, Юсси участвовал в Гражданской войне на стороне красных. После поражения он, как и многие товарищи по несчастью, бежал в новорожденное светлое царство рабочих под названием СССР. Всего с десяток лет спустя начал зверствовать Сталин, и поскольку каждый иностранец был как минимум шпион, Юсси схватили и отправили в сибирский трудлаг. Здесь он повстречал финских и турнедальских коммунистов, пытавшихся убедить и себя, и собратьев, что все они – жертвы чудовищной ошибки, что еще чуть-чуть – и Отец Народов товарищ Сталин прозреет в своей мудрости и что их вот-вот отпустят, принесут торжественные извинения и воздадут почести.
Среди заключенных был один старый лопарь с Кольского полуострова. Еще до поимки он отощал с голодухи, поскольку саамские поселения были преобразованы в колхозы. Но Сталина он не ругал, хотя и не был сторонником чисток. Бедолага чувствовал, что близится его конец, и так как спал на одних нарах с Юсси, ему-то и решил он открыться. Бормоча на смеси саамского, финского и русского, старик поведал Юсси о таинственных силах и чудесах. О заживлении язв и исцелении безумных, о стадах оленей, чудесно спасшихся от волков. Есть слова. Есть глаза, которые, будто два яичка, путешествуют по воздуху, пока пастух отдыхает на привале. И еще есть кровь, которая втекает обратно в рану, а от раны остается только белый рубец. Короче, есть возможность выбраться отсюда.
Долгими морозными ночами старик учил Юсси, как бежать и как спасти древнюю премудрость от неизвестного будущего, где эта премудрость, несомненно, понадобится.
– Как помру, – хрипел старец, – снеси меня в сугроб. Да жди, как закоченею, – небось недолго ждать, – жди, как промерзну наскрозь. А тогда отломи-ка ты мой левый мизинец. В нем сокрыта моя сила. Отломи ты палец да глотай его, пока не взяла тебя охрана.
Вскоре после этого разговора старик скончался. Был он такой тощий, что когда Юсси потряс его, громыхнули кости. Юсси сделал в точности как велел старик – вынес его на сибирскую стужу. С хрустом отломив грязный мизинец, быстро сунул его в рот и проглотил. И с той поры никогда уж не был прежним.
Юсси дождался апрельского вечера, когда весна уже одолевала зиму. Он выбрал удачное время: наст был еще прочный и проходимый. Когда охранники, по обыкновению, сели пить водку и вести задушевные беседы, Юсси пустился в бега. А для того обратился женщиной. И вот она вышла. Встала посреди двора – грязная, оборванная и… прекрасная. Громко постучалась она к охранникам. Одурманенные ее сладкими речами, те сцепились меж собой, пока кулаки и губы их не превратились в кровавое месиво. С тем дорога была свободна. Так, с двумя сухарями и обломком ножа, начала она свой бесконечный путь в Финляндию.
Поутру охранники устроили на беглянку безжалостную облаву. Но она натравила на них их собственных собак, и собаки разорвали хозяев в клочья. Из мяса охранников сделала себе солидный запас провианта и, надев их лыжи, шла почти два месяца, пока не уткнулась в колючую проволоку на финской границе. На всякий случай прошла и всю Финляндию, пробираясь дремучими лесами, пока не достигла реки Турнеэльвен. Здесь, на другом берегу, женщина остановилась. В шведской части Турнедалена.
Только теперь, в безопасности, Русси-Юсси попытался превратиться обратно в мужчину, но преуспел лишь отчасти. Слишком уж долго пробыл в женском теле. Так с той поры и носил юбку. В обычные дни – из грубой и длинной шерсти, в праздники – черную, более тонкой работы. Еще покрывал свои седые космы платком, а в избе надевал домотканый передник, но даже в самых отпетых турнедальских селениях народ побаивался зубоскалить на этот счет. Наоборот, люди опускали взгляд и спешили уступить дорогу, когда навстречу им, сгорбясь и сильно качаясь из стороны в сторону, ехал Русси-Юсси, с обжигающим взглядом и в развевающейся юбке. Ведьма с мужицким басом, плечищи что у дровосека, но вместе с тем вся какая-то по-женски проворная.
Был ясный весенний вечер. Мы незаметно вышли во двор и поспешили домой к Нииле. У сарая стоял мопед с багажником, принадлежавший Юхану. Ниила отомкнул мопед и покатил его по утоптанной дорожке, которая была устлана выцветшей прошлогодней травой. Отойдя подальше, завел мотор. Показались синеватые выхлопы. Я пристроился на багажнике. Ниила включил первую скорость и неуверенной рукой повел мопед по грунтовке. Постепенно мы набрали ход и, переключая скорости и выпуская клубы вонючего дыма из двухтактного двигателя, протарахтели по Паяле.
Мы выбрали старую щебеночную дорожку на другой стороне реки, где движение было поменьше, – это на случай, если нарвемся на дорожный патруль. Природа наливалась соками – лето вот-вот собиралось хлопнуть в зеленые ладоши. Во мху догнивали прошлогодние листья, на голых березах набухли почки, на солнечной стороне канавы повылезали хвощи, видом своим неприятно напоминая стоящие члены. Речка почернела и разлилась от тающего льда. Мы ехали против ее течения, взбираясь на крутые горки и скатываясь с них по гряде, через бурлящие ручьи, мимо островерхой осоки, растущей по краям луж. Я полулежал на багажнике, и легкие мои наполнялись весенним соком и душистым запахом смол. Из низин поднимался вечерний холод, я чувствовал, как он пробирается сквозь кальсоны. На пути мы встретили только одну машину – какой-то чувак, отремонтировав свой “амазон”, решил выжать из него максимальную скорость на заброшенном участке дороги рядом с Аутиобрунским мостом. Когда он с ревом пронесся мимо нас, щебенка застучала по мопеду. Я беспокойно привстал – лихач, даже не оторвав взгляд от спидометра, стрелой летел дальше.