Микаель Ниеми – Дамба (страница 12)
О дьявол… еще один.
Машина на встречной полосе. Старый красный “пассат” с выгоревшим лаком. С прицепом, укрытым полощущимся на ветру зеленым тарпаулиновым[13] тентом.
Павваль опять начал лихорадочно дергать рычажок дальнего света. Должен же хоть этот понять – что-то не так! Надо остановиться! Водитель “пассата” после секундной паузы помигал в ответ. Не понял… ничего не понял. Подумал, что-то с прицепом не в порядке, – тент сорвало или что-то. Посмотрел в зеркало – вроде все на месте. И поехал дальше. Адольф надавил на сигнал и замахал рукой: остановись! Остановись же, черт бы тебя!
Успею, нервно подумал Павваль и снизил скорость.
У того, другого, остается несколько секунд. Всего несколько секунд, чтобы принять решение: жить или умереть. До Адольфа внезапно дошло, насколько нереально все происходящее. Водитель “пассата” наверняка в полусне после долгого дня за рулем. Дорога хорошая, встречного движения почти нет – и вот на тебе: всего несколько судорожно тикающих секунд отделяют его от гибели. И выход только один – бросить машину и искать убежище в шикарном лимузине неистово сигналящего чужака. Совсем молодой парень…
Нет, кажется, понял. Заметил приближающуюся лавину, что-то огромное и бесформенное. Пара мгновений, чтобы поверить в невероятное. И ударил по тормозам так, что завизжали шины. Прицеп начало мотать из стороны в сторону, занесло на встречную полосу. Адольф с ужасом осознал: столкновение неизбежно. Тяжелый, укрытый зеленым тентом прицеп, сзади торчат доски – наверняка парень надумал что-то строить. Еле успел вывернуть руль, но помогло мало. Доски, хоть и по касательной, задели бок лимузина. Адольф рефлекторно вывернул руль, и “сааб” съехал в неглубокую придорожную канаву.
Прицеп сорвался с крюка и перевернулся.
“Сааб” взревел, выбрасывая из-под колес гравий. Адольф уже слышал знакомый глухой рев, теперь гораздо ближе.
На этот раз не успеть.
Он намертво вцепился в руль, откинул голову и зажмурился.
Глава 17
За всю свою долгую жизнь Гуннар Ларссон так и не научился плавать. Так уж получилось. Хоть и вырос на берегу Стура Люлеэльвен. Река присутствовала в его жизни, она всегда была рядом, а вот плавать так и не выучился. В какой-то степени, наверное, виноваты и родители – строго-настрого запрещали ему ходить на берег без старших. И тем более одному. Крутой каменистый откос с невысоким, но все же обрывом. Мать чуть не ежедневно нудила про бездонные омуты и коварные воронки.
– Затащит – оглянуться не успеешь, – говорила она. – И поминай как звали.
А маленькому Гуннару представлялись огромные щуки, грызущие его тельце острыми зубами, пока не останутся только белые ребрышки.
К тому же вода в Стура Люлеэльвен очень холодная, даже летом. Как ни жарит солнце, войти в воду – как в холодильник влезть. Удивляться нечему, река берет начало на севере, в горных ледниках, и предназначена разве что для холоднокровных тварей – рыб там или миног… хотя миноги, кажется, тоже рыбы, пусть даже больше похожи на змей. И зачем вообще учиться плавать, если есть лодки? Водная поверхность разделяет мир на две половины, и лодки, слава богу, всегда выбирают правильную. Так что Гуннар Ларссон за годы рыбалки уверился раз и навсегда: лодки по умолчанию безопасны. И никогда не пользовался спасательным жилетом.
Самое удивительное, что в его поколении жителей Норрботтена он был далеко не одинок. Плавать из его сверстников мало кто умел. Но в шестидесятые коммуны начали строить бассейны. Детей продевали в надувные пояса, давали в руки пробковые доски и сталкивали в прямоугольные, пахнущие хлоркой невиданные доселе водоемы. И обе дочери Гуннара, а уж тем более внуки научились плавать очень рано. Он и сам ходил в бассейн, но предпочитал держаться мелкой зоны. И никогда в жизни не чувствовал себя так странно, как в то памятное лето 1972 года, когда на Олимпиаде в Мюнхене пловец Гуннар Ларссон из Гётеборга выиграл две золотые медали и стал общенациональным героем. Гуннар сам видел по телевидению комплексный заплыв на четыреста метров, когда его двойной тезка опередил американца Тима Макки на какие-то тысячные доли. Время на секундомере одинаковое, но потом с помощью какой-то новейшей электроники установили: швед опередил соперника на две тысячных секунды. На работе его, конечно же, задразнили – просили показать медаль, участливо расспрашивали, что он пережил во время чемпионского заплыва, видел ли соперника или просто плыл, не поднимая головы. Главное – доплыл, а мог бы и утонуть…
Что ж, они славные ребята, его коллеги по “Ваттенфалю”. Не со зла же. Приходится терпеть, если тебя зовут Гуннар Ларссон. Что ж теперь, фамилию, что ли, менять?
– Вот, решил ногти не стричь, – обычно отвечал он. – Накануне и решил. Чем, думаю, черт не шутит. Ногти же тоже вроде весел. Маленьких, но весел. Постриг бы, не видать бы мне медали как своих ушей.
И ведь правда – две тысячных секунды. Те самые два миллиметра неподстриженных ногтей, что принесли его тезке победу.
Уже много лет Гуннар Ларссон на пенсии. И как раз сейчас собрался на ежедневную прогулку по Порьюсу. Моросил дождь, как почти каждый день в эту ненастную осень. Посмотрел – вода в реке опять поднялась. В новостях передавали – в Суорве сбрасывают воду, посчитали, что давление на дамбу великовато. Излишняя предосторожность. Гуннар сам участвовал в строительстве, и кому, как не ему, знать, с каким запасом прочности построены шведские плотины. В семидесятые годы работал в Виете, потом рыл туннели в Сатихауре. Как раз при нем произошло знаменитое ограбление в Виете – из сейфа компании украли всю предназначенную для выплаты зарплаты сумму, пятьсот семьдесят одну тысячу крон. Двенадцатого апреля семьдесят первого, он и сейчас помнил дату. Гуннар был почти уверен, что знает, чьих это рук дело. Но делиться ни с кем не стал. Преступника так и не нашли, а потом и смысла не было искать – истек срок давности.
Так вроде бы и ничего, но раздражение копится – ну что это за погода? За всю жизнь не припомнить такую же дождливую осень. Картошку еле выкопали, бруснику не собрали – тайцам[14] кое-как заплатили и отправили домой. В гараже пахнет плесенью. И не только в гараже, уже и в подвале. Газон пропитан водой, как губка, не сгнил бы к весне.
Хоть бы прояснилось на недельку. Как сейчас нужен крепкий и теплый осенний ветер, просушить раскисшую природу. Но об этом можно только мечтать – моросит изо дня в день. Приходится заниматься домашними делами: перестелить пол, отшкурить и покрасить лестницу на чердак. Разобрать гардероб – черт знает сколько скапливается всякой дряни. И Лидия помогает, когда силы есть. Господи… Разобрать одежду, оставить только самое необходимое, остальное выкинуть. Чем старше становишься, тем меньше тебе нужно. И уйти в иной мир таким же голым, каким пришел в этот. Без всяких украшений и безделушек. И без зубов во рту.
Лидия нынче ночью совсем с катушек слетела. Откуда в ней столько злобы? Не успела проснуться – и пошло-поехало.
– Какое ты дерьмо… мешок с дерьмом… дерьмо и дерьмо…
– Я и сам ее не узнаю, – извиняется Гуннар. – Бог знает, что на нее нашло. Это не она.
Но если не она, тогда кто? Кто она? Где та девушка, на которой он когда-то женился? Будто с годами лопнула и осыпалась красивая скорлупка, а под ней ведьма. Дикий зверь. И чем дальше – тем хуже. Иногда даже страшно на нее смотреть – совершенно чужое, незнакомое, злобное и агрессивное существо. С каждым днем она отдалялась от него. Он мучился, старался отыскать в ней черты той, прежней Лидии, – и не находил.
Сейчас-то она спит. Или ему кажется от усталости, или и в самом деле ночи становятся все беспокойнее. Перед рассветом, в час волка, кончается действие лекарств, и тут-то хуже всего. Ее просто разъедает злоба на весь мир, в первую очередь на него, законного мужа. Кричит, ругается последними словами. И что ему остается делать? Молча лежать, следить, чтобы не натворила глупостей. Позже, утром, придет сестра и сделает укол. Тогда Лидия засыпает, умиротворенная и измученная.
И лишь в эти часы он может воспользоваться передышкой и выйти на долгую утреннюю прогулку. Не только выйти, но и прийти. Прийти в себя. Чтобы выветрились из памяти ее проклятия и угрозы. Освободить место для собственных мыслей. Попытаться увидеть ее такой, какой она была когда-то – молодой, здоровой, веселой. В те годы, когда она его любила.
Дождь усилился. И откуда в небе столько воды? Или небо у нас такое? В нормальном небе вода бы давно кончилась. Где-нибудь в Италии ни за что не уместилось бы столько воды в небе. Даже в Стокгольме, и то вряд ли.
Непромокаемый плащ и сапоги из гортекса совершенно не пропускают воду, но воздух в эту мерзкую осень так насыщен влагой, что кажется, костный мозг и тот промок. Все отсырело, даже нижнее белье какое-то волглое и липкое. Хоть бы солнце, что ли, вышло на секунду… или улыбнулся кто. В такую погоду даже и улыбки бы хватило.