Мика Валтари – Второго Рима день последний (страница 9)

Когда я промолчал, он добавил:

– Своим отступничеством Константин показал всем, что он не настоящий базилевс. Даже его коронация незаконна. Он для нашей веры враг худший, чем Мехмед.

– Сумасшедший, бешеный монах,– взорвался я. – Сам не ведаешь, что плетёшь!

Он ответил спокойно:

– Я своих взглядов не таю. Те же слова я говорил кесарю Константину. Мне терять нечего. Но я не один. За мной народ и немало вельмож, которые боятся божьего гнева. Передай это тому, кто тебя послал.

– Ты ошибаешься, я уже не служу султану. Но не сомневаюсь, ты постараешься, чтобы слова твои достигли ушей султана иными путями.

10 января 1453.

Меня опять вызвали в Блахерны. Франц проявил ко мне особое внимание и расположение. Он сам наливал мне вино, но в глаза не смотрел, а лишь крутил на пальце перстень, огромный, как голова ребёнка, и разглядывал свои ухоженные ногти. Несомненно, он муж учёный и мудрый, не верящий ни в каких богов. Он верен только своему кесарю. Они с Константином выросли вместе.

– Эта зима будет решающей,– заметил он между прочим. – В Адрианополе великий визирь Халил по-прежнему делает всё от него зависящее, чтобы сохранить мир. Он наш друг. Совсем недавно мы получили от него через генуэзцев обнадёживающие известия. Наверно, мне незачем это скрывать от тебя. Он призывает нас с уверенностью смотреть в будущее и вооружаться. Чем лучше мы подготовимся, тем вернее будет поражение султана, если он, всё-таки, отважится на осаду.

– Эта зима будет решающей,– согласился я. – Чем раньше султан отольёт пушки и выступит с армией, тем раньше падёт Константинополь.

– Наши стены выдержали много осад,– усмехнулся Франц. – Лишь латинянам удалось взять Константинополь. Но они пришли с моря. С тех пор мы не любим крестовые походы. Предпочитаем жить с турками в мире.

– Я отнимаю у тебя время,– сказал я. – Не хочу больше тебе мешать.

– Подожди,– сказал он. – У меня есть к тебе вопрос. Слышал, ты слишком часто посещаешь Пера. И ещё навестил монаха Геннадиуса, несмотря на то, что его свобода и сношения по приказу кесаря ограничены стенами монастыря. Чего ты добиваешься?

– Мне не хватает общения,– ответил я. – Кажется, никто мне не доверяет. Я лишь хотел обновить давнюю дружбу. Но Георхиуса Схолариса, видимо, уже нет среди живых. А с Геннадиусом я не имею ничего общего.

Франц равнодушно пожал плечами.

– Не хочу с тобой спорить. Мы всё равно не поймём друг-друга.

– Бога ради, канцлер! Я ушёл от султана, оставил должность, из-за которой мне многие завидовали, чтобы только сражаться за Константинополь. Не за тебя. Не за твоего кесаря. А за город, когда-то бывший сердцем мира. Только это сердце и осталось от могучей империи. Оно бьётся редкими последними ударами. Но это и моё сердце. Я умру вместе с ним. А если попаду в плен, то султан посадит меня на кол.

– Детский лепет,– коротко бросил Франц. – Я мог бы тебе поверить, будь тебе двадцать лет. Что общего ты, франк, можешь иметь с нами?

– Общее – желание сражаться,– ответил я. Пусть без надежды, понимая неизбежность гибели, катастрофы. Я не верю в победу. Но я хочу сражаться, даже если это бесполезно. И какое тогда имеет значение всё остальное?

На мгновение я почувствовал, что убедил его, и он готов вычеркнуть меня из своих политических расчётов как безобидного фантазёра. Но потом он тряхнул головой, и его светло-голубые глаза наполнились меланхолией.

– Если бы ты был другим, если бы ты прибыл из Европы с крестом на рукаве, клянчил деньги, как все франки, а в награду добивался привилегий в торговле, тогда, быть может, я бы тебе поверил и даже стал доверять. Но ты слишком умный, слишком опытный, слишком трезвомыслящий, и твоё поведение я могу трактовать только как маскировку тайных намерений.

Время шло. Я ощутил нетерпение и желание немедленно уйти. Но он по-прежнему крутил перстень на пальце и косо поглядывал на меня, избегая прямого взгляда глаза в глаза, словно испытывал ко мне глубокую неприязнь.

– Откуда ты прибыл в Базилею?– спросил он наконец. – Как тебе удалось войти в доверие к доктору Николо Кусано? Зачем ты приезжал с ним в Константинополь? Уже тогда ты умел говорить по-турецки. Тебя постоянно видели на заседаниях синода в Феррари и Флоренции. Куда ты исчез потом? Почему кардинал Кесарини взял тебя секретарём? Это ты погубил его под Варной? Зачем? Чтобы попасть к туркам?

И что ты на меня уставился,– заорал он вдруг, размахивая руками перед моим лицом.

– Турки утверждают, что ты обладаешь силой духа, которая заставляет неразумных тварей повиноваться тебе и помогает завоёвывать доверие тех, кто тебе нужен. Но ты не сильнее меня. На этот случай в моём перстне есть камень. И ещё талисман. Но всё это чепуха. Я больше полагаюсь на свой разум.

Я стоял и молчал. Впрочем, сказать мне было нечего. Он встал. Ударил мне в грудь ребром ладони как бы в гневе, но лишь чтобы меня пошатнуть.

– Ты, ты…– сказал он. – Думаешь, мы ничего не знаем? Ты единственный, кто сумел не отстать от султана Мехмеда за целые сутки скачки от Магнезии до Галлиполи, когда умер его отец. «Тот, кто любит меня, за мной!» Ты это помнишь? Как поскакал за ним? Говорят, он не поверил собственным глазам, когда именно ты догнал его у пролива Галлиполи.

– У меня был хороший конь. Я учился у дервишей, закаляя тело для всяких невзгод. Если пожелаешь, я могу взять в руку раскалённый уголь из котелка, и он меня не обожжёт.

Я шагнул к нему и мне, наконец, удалось поймать его взгляд. Я хотел испытать его. Но он не стал рисковать и с понурым видом отрицательно потряс головой. Если бы я не обжёгся, он бы не знал, что обо мне подумать. Его суеверие выросло на почве полного отсутствия веры.

– Да, я действительно любил Мехмеда как любят красивого дикого зверя, хотя и знают о его вероломстве. В молодости он был как кипящий котёл, который нуждается в тяжёлой крышке, чтобы не выкипело всё содержимое. По воле Мурада я иногда играл роль такой крышки. Но Мурад не переносил Мехмеда, ведь его другой, любимый сын утонул. Они никогда не соглашались друг с другом, отец и сын. И всё же, Мурад втайне гордился сыном. Он хотел, чтобы Мехмед научился умеренности, справедливости, сдержанности,– продолжал я. – Мурад хотел, чтобы сын смирился перед богом и осознал бессмысленность власти и самой жизни на земле. И Мехмед научился сдержанности, чтобы полнее удовлетворять свою ненасытность, справедливости, чтобы пользоваться ею в своих интересах, самообладанию, чтобы потворствовать своим страстям. Он закалил силу воли, чтобы полнее властвовать над всеми. Он читает молитвы, но в сердце его нет веры. Все религии для него равно не имеют никакого значения. Он читает по-гречески и по-латыни, по-арабски и по-персидски. Знает математику, географию, историю и философию. Константинополь для него лишь пробный камень. Взять Константинополь – его мечта с раннего детства. Осуществив её, он докажет самому себе, что поднялся выше своих предков. Понимаешь, что это означает? Он придёт сюда и наступит время, в котором жить я не хочу.

Франц заморгал и как бы очнулся от сна.

– Мехмед взбалмошный и нетерпеливый юнец,– сказал он. – Наш козырь – политика, выверенная столетиями. В его собственном серале, как и здесь, в Блахернах, есть опытные и умудрённые, которые только и ждут, радуясь заранее, чтобы он сломал себе шею. Время работает на нас.

– Время,– ответил я,– время кончилось. Той минуты, которую ты отмерил, уже нет. Песок вытекает из песочных часов. Бог с тобой!

Он проводил меня до дверей. Шёл со мной рядом по холодному коридору. Звук наших шагов эхом отражался от каменных стен, и слышалась в этом эхе странная меланхолия. Двери были украшены двуглавым орлом с открытыми в шипении клювами.

– Не выходи из дома слишком часто,– предостерегал меня Франц. – Не посещай Пера. Не знакомься с влиятельными людьми. Иначе может случиться, что тебе придётся поменять свой деревянный домик на каменную башню. Это дружеские советы, Иоханес Анхелос. Я желаю тебе только добра.

Внезапно, он схватил меня за одежду на груди и заорал прямо в лицо:

– А мегадукс Лукаш Нотарас? Он уже предложил тебе свою дружбу?

Это была попытка застать меня врасплох. Я ничего ему не ответил. Тогда он добавил:

– Берегись, если станет известно, что ты ищешь с ним контакт. Как только это случится, ты покойник.

Привратник подвёл мне недавно нанятого мною коня. Я пустил его полным галопом по главной улице, не обращая внимания на многочисленных прохожих. Тот, кто не сойдёт с дороги, пусть пеняет на себя. Но криками и понуканиями, ругаясь и нахлёстывая своих ослов, люди уступали мне дорогу, ещё издалека заслышав топот подкованных железом копыт моего коня по стёртым и выбитым тёсаным камням, которыми выстлана улица. От дворца Пурпуророждённых до самого Ипподрома я мчался, отпустив поводья, так что пена покрыла удила моего скакуна.

Я был полон ярости, возмущения и ужаса.

«Лучше турецкий тюрбан, чем папская тиара!» – эти слова звучали у меня в ушах. Великий князь, командующий флотом, самый влиятельный человек в Константинополе после кесаря, Лукаш Нотарас. А значит, и он тоже…

16 января 1453.

Сижу дома. Но слухи проникают через стены. Для них нет преград.

Султан строи корабли во всех портах Азии.