Мика Мисфор – Играй! (страница 20)
Теодор никогда не жалел его, хотя Кристофер привык к жалости. Вопреки всему, она его не оскорбляла, не вызывала совсем никаких эмоций. Ну, у каждого своя судьба, свои сложности, Кристофер не считал себя мучеником, не задавался вопросом, почему все это происходило с ним, потому что, на его взгляд, ничего страшного и не происходило. И Теодор не стал относиться к нему по-другому. Просто принял всю информацию как что-то неизбежное, как неотъемлемую часть Кристофера, даже пошутил про то, что осталось дождаться укуса паука, и можно начинать шить костюм.
Родители Кристофера увлекались альпинизмом и погибли в горах во время очередной вылазки. Ему было три. Его забрала сестра отца, приняла в свою семью, но постоянно рассказывала о его настоящих родителях, не стремилась занять их место. Кристофер поделился этим с Теодором легко, не задумываясь особо, когда тот спросил о том, почему он живет с тетей и дядей.
Для него это не было трагедией, и он порой мучился от этого сильнее, чем от того, что никогда не обращался ни к кому «мама». Должен ли он был страдать? Он почти не помнил родителей – только какие-то размытые образы, теплоту рук, ласковые голоса. Он поспешил тогда добавить это, оправдать себя, мол, не помню, особо не волнует. Чужая жалость его не задевала, но получить жалость от Теодора не хотелось.
Теодор, впрочем, жалеть его не стал.
Подрабатывал после школы Кристофер потому, что тетушка с дядей жили небогато, дядя так и вовсе три года как вышел на пенсию, а быть обузой Кристоферу не хотелось – он и так слишком многим был им обязан. Да и работать ему было несложно, даже в городской библиотеке народу было не очень много, он обычно занимался уроками во время смен. Отвлекаться было не на что, вот и успеваемость у него выросла выше средней. Кристофер был обычным. Он никогда не считал себя особенным, но почему-то именно так Теодор к нему относился, словно он
Кристофер сделал каминг-аут, когда ему было пятнадцать, и все тогда получилось как-то легко. Легче, чем он ожидал от каминг-аута, сделанного в крошечном городке, где у всех в большинстве своем было строго консервативное мышление.
Он признался семье в том, что не видит себя в отношениях с девушкой, пусть и не было опыта отношений, а те восприняли спокойно. Ну, не видит так не видит, не заставишь же его. Никакой шарманки про внуков – они и ребенка-то получили за слишком высокую цену. Попросили только не скрывать от них ничего важного, но в этом Кристофер, как и любой подросток, ослушался – про то, что произошло тогда на вечеринке, он не рассказывал никому, даже Юте.
В школе тоже все как-то просто получилось. Несколько человек из тех, с кем он хорошо общался, отдалилось, но самые важные остались. Учителей особо не волновало то, о ком там Кристофер мечтал в свободное время, а издевательств со стороны местных отморозков не было, он не знал, почему и как его так пронесло, но особо не задумывался над этим. Не трогали – и ладно. (Теодор, конечно, знал причину, он сам был этой причиной, но Кристоферу ни за что не признается).
Кристофер никогда ни с кем не встречался. Он даже чувств серьезных ни к кому не испытывал. А потому то, что происходило с ним из-за Теодора, выбивало почву из-под ног.
Он все делился и делился с Теодором крохами своей истории, словно провел много лет в заточении, а теперь просто мечтал хоть с кем-то поговорить. Но дело, конечно, было не в том, что он был как открытая книга и болтал с кем ни попадя о своей жизни, а в том,
Вот и сейчас он снова думал о том, что Теодор знал о нем почти все, а он о Теодоре – ничего, кроме той стандартной общей информации, которая известна всем о самых популярных учениках. Ну и кроме того, что подметил сам, – Теодор не пьет горький кофе, он никогда не читал книгу больше чем на двести страниц, он не переносит белый шоколад и ему не нравятся танцы их школьной группы поддержки. Еще Теодор плачет, когда смотрит видео со спасениями котиков в ютубе, но не плачет, когда смотрит грустные фильмы, потому что «ну, это ведь кто-то выдумал, а котики реально страдают». Теодор коллекционирует альбомы корейской женской группы SNSD, потому что фанатеет от Юны, но ему ни разу не попадалась карточка с ней. Теодор сначала наливает молоко, а потом кладет в него хлопья (больной ублюдок) и обожает мятный шоколад (дважды). Кристоферу нравилось думать, что это о Теодоре не знает никто, кроме него. Он ценит эти мелочи, конечно, но ему хочется больше – и это жадное жестокое желание не дает покоя.
– О чем задумался? – Теодор ткнул его в раскрытую ладонь, подходя к столу и вытягивая из упаковки, которую держал в руках, длинную мармеладную змейку с вишневым вкусом, чтобы отправить ее в рот. После того как он покурил, его голос снова стал более хриплым, даже… возбуждающим.
Кристофер постарался отбросить эти мысли.
– Почему ты никогда не рассказывал мне о себе?
Теодор замер. Изо рта у него торчала змейка, и он выглядел забавно, но взгляд у него потяжелел. Он вздохнул, справляясь с собой, и потянулся к Кристоферу, чтобы потрепать его по волосам.
– Ты знаешь обо мне гораздо больше, чем можешь предположить, малыш.
Кристофер вскинул брови. Это же явная провокация, а он слишком любопытен, чтобы сдержаться.
– В каком смысле?
Улыбка Теодора стала лукавой.
– Может, когда-нибудь ты поймешь.
– Ой, да ну тебя, – обиделся Кристофер, вытаскивая еще одну змейку и бросая ее в Теодора. – Займи свой рот.
– Кстати, насчет занятий для рта, – Теодор послушно дожевал вторую мармеладку, садясь на стул напротив и глядя лукаво. – У нас осталась одна неотрепетированная сцена. Знаешь какая?
Кристофер вспыхнул. Конечно, он знал. Более того, он проигрывал эту сцену в голове снова и снова со дня их свидания. И думал, что, если бы Теодор сейчас ему предложил, он бы не отказался, не нашел бы в себе сил…
– Да ладно, я же пошутил, чего ты так напрягся. – Теодор заглянул в его лицо. – Покраснел весь…
Кристофер выдохнул сквозь стиснутые зубы. Ему же все равно нечего терять, да? Совсем нечего.
– Я думал, ты серьезно, – тихо ответил он, нервно сцепляя пальцы. В библиотеке и так нет шума, а сейчас вообще тишина стала оглушительной, давила на Кристофера. Только сердце громко стучало где-то в глотке.
– Ты бы… – Теодор запнулся. Кристофер не смотрел на него, но и так мог представить его лицо. Растерянность, непонимание. Рисовал на нем отвращение и хотел исчезнуть, сбежать, забыть обо всем. Но вместо этого сидел на месте и отвечал честно. Словно честность когда-то кому-то помогала. – Ты бы согласился?
Шутка как-то сразу перестала быть смешной.
Вот она – первая влюбленность. Кристофер уже чувствовал привкус разбитого сердца, потому что, ну, куда уж безнадежнее, – его угораздило влюбиться в гетеросексуального парня, не отличающегося разборчивостью, популярного, грубоватого и беспринципного, и, казалось бы, Кристофер был достаточно разумен, чтобы уберечь себя от этого, но он не уберег. Потому что Теодор оказался совсем другим. Он оказался смешным, заботливым, упрямым и на удивление понимающим. Кристофер сам изумился, даже испугался почти, когда понял, что нашел в нем все то, что искал в человеке.
И неважно, откажется Теодор или согласится, потому что, если Кристофер не скажет сейчас, больше шанса не представится. И он останется один со своей безответной влюбленностью и так и будет мечтать о поцелуе, которого не случилось.
Поэтому он поднял решительный взгляд и кивнул.
– Я бы согласился.
И вопреки всем его страхам, на лице Теодора не было и тени отвращения. Только нерешительность.
Он молча поднялся со своего места, обошел стол и сел на соседний стул. Кристофер впервые видел его настолько неуверенным. Самодовольство, казалось, было его вторым именем, а сейчас от него не осталось и следа. Его глаза так красиво блестели, но Кристофер не смотрел в них, потому что не мог оторвать взгляда от губ. Эти губы ему разве что во снах не снились.
Теодор начал говорить, и Кристофер не сразу понял, что это диалог перед поцелуем. Игра получалась отвратной, потому что мыслями он явно не в ней, как и Кристофер, в принципе. Это была просто галочка, формальность – эй, мы тут собираемся поцеловаться, но не просто потому, что захотели, а потому, что сценку репетируем.
Кристофер отвечал ему на автомате, он роль Эвридики уже не хуже Джесс знал, мог даже заменить в случае чего.
– Разреши мне поцеловать тебя, – голос Теодора сорвался в конце, словно так и было задумано, хотя этой фразы, Кристофер знал точно, в сценарии не было.
– Я разрешаю, – едва слышно прошептал он, и Теодор накрыл теплой ладонью его щеку, ласково оглаживая кожу большим пальцем, прежде чем податься вперед.
И он мог бы задуматься над тем, почему Теодор вдруг не то что не сопротивлялся поцелую с парнем, а сам проявил инициативу. Мог бы задуматься над тем, что этот же самый Теодор, который успел повстречаться со всей, наверное, женской половиной их школы, приглашал его на свидание. Мог бы задуматься о том, почему Теодор, зная о его ориентации, вел себя так, словно флиртовал с ним. Мог бы задуматься, но сейчас в голове было пусто-пусто, только розовый туман и колокольчики.