Михей Абевега – Агент (страница 5)

Ладно хоть лобызаться не полез. Но зато не обошлось без чересчур активного радушного похлопывания по спине. Даже фуражка от такой тряски съехала набок и чуть не свалилась с головы. Еле успел поймать. Надо бы как-нибудь повиниться, что ли, перед стариком. Это же его, получается, с моей подачи в отставку отправили.

— Ну а вы-то здесь как? — Миассов выпустил меня и переключился на Холмова. — Только не говорите, что специально ехали в эту глушь проведать старика. Всё равно не поверю.

— Так мы же с вами, Зигмунд Поликарпович, теперь соседи, — похвастался я. — Мне барон Штольц Верхние Караси завещал. Так что я отныне намерен частенько в ваших краях появляться.

— Завещал? — удивлённо глянул на меня Миассов, отстраняясь от Шарапа Володовича. — Это как же? Неужто случилось что с Анатолем?

К Тимону граф обниматься не полез и ограничился лишь сухим рукопожатием.

— А вы разве не в курсе? — в свою очередь удивился я. — Он погиб на дуэли.

— Надо же! — всплеснул руками старик. — Это когда же он успел? Впрочем, с его-то лихостью да задором... А я с этими сборами да переездами ни сном, ни духом. Давайте-ка, господа, проходите в дом да будьте моими гостями. Я распоряжусь, чтоб багаж ваш занесли. А вы пока что растолкуете, что там за дуэль вышла, да заодно и о столичных новостях поведаете. Вот только, вижу я, дорога у вас случилась не ахти какая, и без напастей не обошлось. Посему рад буду пригласить вас прежде побывать в моих термах. И вы от грязи дорожной отмоетесь, и я заодно косточки старые погрею. А одёжу вашу дворня тем временем в порядок приведёт.

Понятное дело, отказываться мы не стали. Только я думал, что под термами граф баню подразумевает, но оказался неправ. Баней назвать устроенную в одном из крыльев усадьбы помывочную язык не поворачивался. Несколько помещений с разной температурой и влажностью, богато отделанные мрамором. Подогреваемые пол, стены и каменные лежаки. И конечно же пара бассейнов. Один с тёплой, а другой с прохладной водой. Самое то для расслабления и последующей неспешной беседы.

Вот, завернувшись в простыни, развалившись на лежаках и поглощая принесённый слугами перекус, словно какие древнеримские патриции, мы с друзьями и поведали графу о событиях последних дней. А о переполохе в дворянском собрании и воспоследовавших приключениях в герцогском дворце пришлось мне и вовсе в мельчайших подробностях на несколько раз всё пересказывать. Больно уж огромное к этому Зигмунд Поликарпович любопытство проявил.

Единственное, о своём переходе в комитет я промолчал. Если уж мне запретили даже Холмову об этом говорить, то графа и подавно не стоило ставить в известность. Пожилым людям частенько ведь уже трудновато бывает уследить за языком. Вот язык-то на радостях и пользуется независимостью от ума. Взболтнёт Миассов кому ненароком, и вся моя конспирация накроется медным тазом.

Но о назначенном расследовании гибели инженера Ильина пришлось конечно же рассказать.

— Помню я Ивана Федотыча, — покивал старик. — Не последним человеком в графстве был и с сыном моим дружбу водил, пока в заграницах обучался. О недавней смерти его нелепой я слыхал. Да только не думал, что потребуется расследовать происшествие это. Супруга его, Агафья Егоровна, знамо дело, горевала очень да не верила в случайность-то. Всё уверяла, что чей-то умысел злой беде оной причина. Да куда деваться-то? Пойди теперь узнай, что там произошло. И даже вы, голубчик, — махнул в мою сторону рукой граф, — вряд ли что сможете. Уж так беднягу Ивана Федотыча колёсами-то посекло-подавило, что, говорят, и смотреть страшно было. Вот похоронщики его поскорее и кремировали. Вы, Владислав Сергеевич, хоть и при способностях будете, но от пепла погребённого и вам, думается, ничего выведать не удастся.

— Вот тебе и на, — опечалился я эдаким пердимоноклем. — Что же теперь делать?

— Расследовать обычным способом, — не пошёл на поводу у моего пессимизма Холмов. — Впрочем, почему бы вам всё же не попробовать вашими способностями воспользоваться? А ну как получится.

— И то верно, братец, — подал голос орк, — попытка не пытка.

— Конечно же, голубчик, попробуйте, — поддержал моих товарищей граф. — Уж ничего с того не случится, даже если и не выйдет. А людям своим я накажу, чтоб расследованию вашему, коли таковое всё ж затеете, всячески поспособствовали. Но это уже всё с утра. Теперь же я категорически настаиваю, чтобы ужинать и ночевать вы остались у меня. И отказа вашего я, уж простите, принимать не намерен.

Но мы, собственно, и здесь не противились. Всё лучше, чем на постоялом дворе ночевать. Там, может, с местами туго. Пришлось бы, не дай бог, всем втроём в одном номере тесниться. А тут каждому отдельную комнату выделили. Чего упрямиться то?

А ещё за ужином мы с графской воспитанницей познакомились. Ну как с графской, так-то Миассов и сам её вроде как не часто видел до недавнего времени. Просто девушка, являясь какой-то дальней родственницей, жила здесь, что называется, на полном пансионе и даже получала образование. Приставлен к ней был какой-то немец Кляксерман, по словам графа, шибко сведущий во всех известных науках. Вот этот деятель и обучал девушку всем премудростям, от грамоты с математикой до танцев и этикета.

Звали подопечную графа Елизаветой Тихоновной. Была она юна, свежа лицом и несказанно очаровательна, даже несмотря на слегка оттопыренные уши и чуть жидковатые тёмно-русые волосы, уложенные на макушке в забавные плетёные крендельки. Зато улыбалась она очень мило. И во взгляде её огромных голубых глаз читался такой неподдельный интерес к моей персоне, что я просто не смог оставить его безответным. Вот и болтал без умолку, чуть ли не совсем позабыв про еду.

Глава 3

С утра поспать подольше, увы, не вышло. Помешал орк, принявшийся тарабанить в дверь моей комнаты ногами и тем самым, похоже, решивший поставить на уши весь дом. А выбираться из постели мне не хотелось от слова совсем. Я и улёгся-то лишь под утро.

Вчера после ужина Елизавета Тихоновна сначала немного потерзала мой слух весьма посредственной игрой на пианино, страстно колотя пальчиками по клавишам, часто стреляя глазками и усердно растягивая милое личико в многообещающей улыбке. А после потащила меня на вечерний променад, решив показать мне огромный графский парк, разбитый в чисто английском стиле. По сути, облагороженный лес — никаких тебе ровных дорожек, никаких прямых линий и правильных геометрических фигур. Эдакие типа хаотично разбросанные лужайки, цветники и деревья, создающие иллюзию натуральности. И вроде создано всё было самой природой, но чувствовалось, что графские садовники приложили невероятные усилия, оформляя эту тщательно продуманную красоту.

Впрочем, вскоре мне стало совсем не до прелестей ландшафтного дизайна. Елизавета Тихоновна оказалась довольно бойкой девицей. Едва мы удалились от крыльца, эта очаровательная хитрюга повисла у меня на руке, засыпала кучей вопросов и, внимая моим россказням с широко раскрытыми глазами, увлекла в глубины парка к какому-то небольшому прудику.

А уж там, на берегу этого затянутого бурой ряской водоёмчика, предложив расположиться в ажурной беседке, скрытой от посторонних глаз плакучими ивами, принялась сетовать на незавидную свою судьбу. Мол, это я, такой везунчик, имею счастье вращаться в свете, любуясь столичными красотками. А вот она, бедняжка, обречена прозябать на задворках страны, скучать без общества и носить платья, давно вышедшие из моды. В связи с чем вынуждена тяготиться невозможностью проявления к себе трепетного внимания такого героического столичного красавца, как я.

При этом не переставала столь томно вздыхать и кокетливо закатывать глазки, что я вынужден был проявить галантность и утешить лукавую страдалицу парой незатейливых комплементов. Увы, тут же ставших поводом для новой порции её жеманного манерничанья и благодарного поцелуя. А потом и второго.

Ну а дальше всё пошло, как по накатанной. Нежные и почти невинные объятия при луне очень быстро превратились в страстные, а после и вовсе переросли в любовные игрища, да такие, что я слегка опешил. И дело было не в экстремальной обстановке, полной неудобств, и даже не во взрывном девичьем темпераменте, вполне присущем неуёмной юности, а в неожиданной раскованности этой провинциальной шалуньи и неудержимой её порочной изобретательности. Благодаря которой мне, а ещё больше бедной беседке, пришлось выдержать нелёгкое испытание на прочность.

Уж не знаю, кто Елизавету Тихоновну научил всем этим любовным премудростям и акробатическим этюдам, но от юной девицы я такого напора и фантазии сроду не ожидал. Целомудрием там и не пахло, а я даже в своём мире не вытворял ничего подобного, да к тому же ещё в таких условиях и количествах.

Поэтому немудрено, что утренний дебош Тимона я встретил чуть ли не матом. Ну не мог, паразит, хотя бы на пару часиков попозже меня разбудить?

— Вставай лежебока! — бодро заявил орк, пропуская мимо ушей мое сердитое ворчание. — К тебе уже дважды слуг посылали, разбудить пытались да на завтрак зазвать.

— Правда? Не слышал.

— Ещё бы, — небрежно отодвинув меня с пути и проигнорировав предложенный стул, Тимон прошёл к окну и привычно пристроил зад на подоконнике. — После твоих вчерашних подвигов я вообще сильно сомневался, что ты нынче сам встанешь.