Михай Чиксентмихайи – Креативность: Поток и психология открытий и изобретений (страница 5)

«Я глубоко польщен и благодарен Вам за Ваше любезное письмо от 14 февраля, поскольку многие годы с неизменным интересом слежу за Вашей деятельностью и немало почерпнул из Ваших трудов. Однако, дражайший профессор Чиксентмихайи, боюсь, что разочарую Вас, поскольку я не в состоянии ответить на Ваши вопросы. Меня называют творческим человеком, но я не знаю, что это значит… Просто усердно занимаюсь своим делом…

…Надеюсь, Вы не сочтете меня грубым или бесцеремонным, если я скажу, что одним из секретов продуктивности (в существование которой, в отличие от креативности, я верю) является наличие ОЧЕНЬ большой корзины для бумаг, в которую отправляются все приглашения, подобные Вашему, ибо мой опыт подсказывает, что этот секрет кроется в том, чтобы НЕ делать нечто на благо чужой работе, а уделять все время тому делу, которое предназначено каждому Господом, и делать его хорошо».

Доля согласившихся была разной в зависимости от области, в которой работали респонденты. Из ученых-естественников участвовать в проекте согласилось более половины, как бы ни был преклонен их возраст и как бы заняты они ни были. Художники, писатели и музыканты, напротив, чаще игнорировали наши письма или присылали отказ – в итоге участвовать в проекте согласилось менее трети из них. Интересно было бы знать, какими причинами объяснялось столь разное отношение к вопросу.

Мужчины и женщины соглашались на участие в исследовании одинаково часто, однако в связи с тем, что в определенных сферах известные своей креативностью женщины представлены мало, мы не сумели добиться равного соотношения полов в исследовании, хотя изначально стремились именно к этому. В итоге соотношение составило примерно семьдесят к тридцати в пользу мужчин.

При проведении психологических исследований обычно приходится следить за тем, чтобы изучаемые индивиды были типичными представителями рассматриваемой популяции – то есть в данном случае популяции творческих людей. Если подборка нерепрезентативна, полученные данные нельзя распространять на популяцию в целом. Однако в данном случае я даже не пытаюсь делать заключения общего характера, которые касались бы всех творческих людей. На самом деле я стремлюсь опровергнуть некоторые широко распространенные взгляды. В науке преимущество опровержения над доказательством заключается в том, что для опровержения общего вывода может быть достаточно всего одного примера, однако для получения положительного заключения может не хватить и всех примеров мира. Одного-единственного белого ворона уже достаточно, чтобы опровергнуть утверждение «все вороны имеют черный цвет». При этом я могу указать на миллионы черных воронов, однако этого будет мало, чтобы утверждать, будто эти птицы бывают только черного цвета. Вдруг где-нибудь да притаился один белый? Эта асимметрия фальсификации и доказательства верна даже для самых непреложных законов физики.

Для цели, которую я ставил перед собой, работая над этой книгой, стратегии опровержения[14] более чем достаточно. Собранная нами информация не доказывает, к примеру, что у всех творческих людей было счастливое детство, пусть даже все без исключения респонденты заявили, что их детство было безоблачным. Появится один человек с несчастным детством – и вся теория полетит в тартарары; точно так же один счастливый в детстве человек может опровергнуть противоположную гипотезу о том, что у творческих людей детство обязательно было несчастным. Таким образом, сравнительно скромные размеры и недостаточная репрезентативность выборки – не помеха для достоверных выводов на основании полученных данных.

Да, в общественных науках утверждения обычно нельзя назвать ни верными, ни неверными – они указывают лишь на статистический перевес доказательства одной гипотезы над доказательствами другой. Можно было бы сказать, что черных воронов настолько больше, чем белых, что числа говорят сами за себя. Таким образом, мы заявляем, что «большинство воронов черного цвета», и радуемся, что можем быть уверены хотя бы в этом. В книге я не стану вдаваться в статистические методы и сравнивать с их помощью полученные данные. На то есть несколько причин. Во-первых, мне достаточно возможности опровергнуть ряд глубоко укоренившихся предубеждений о креативности – тут мы прочно стоим на ногах. Во-вторых, характеристики нашей уникальной выборки уже являются нарушением большинства утверждений относительно того, как следует проводить максимально надежные статистические тесты. В-третьих, у нас нет настоящей контрольной группы для тестирования закономерностей, обнаруженных при исследовании респондентов из нашей выборки.

В абсолютном большинстве случаев интервью проводились в офисе или на дому у респондента. Велась видеозапись с последующей письменной расшифровкой. Как правило, интервью длилось около двух часов, хотя в нескольких случаях оно было короче, а в некоторых – сильно затягивалось. Однако в том, что касается информации о нашей выборке, интервью были лишь верхушкой айсберга. Большинство респондентов были авторами книг и статей; некоторые написали автобиографии или иные работы, которые мы могли изучить. На практике за каждым из наших респондентов тянулся такой солидный бумажный след, что на обработку его понадобилась бы не одна жизнь; и все эти материалы были крайне полезны нам для понимания каждого респондента и знакомства с его (или ее) жизнью.

В интервью входил ряд стандартных вопросов, которые мы пытались задавать каждому респонденту (список приведен в приложении Б). Порядок вопросов не был жестко определен, и формулировки тоже могли различаться; я стремился максимально приблизить интервью к обычной беседе. Конечно, оба метода имеют свои достоинства и недостатки, однако я счел, что, будучи принуждены отвечать на вопросы, выстроенные в жесткой последовательности, респонденты могут почувствовать неудовольствие, в результате чего продуктивность работы окажется под угрозой. Надеясь получить нестандартные и вдумчивые ответы, я позволил беседе развиваться вокруг интересовавших меня тем, вместо того чтобы втискивать вопросы и ответы в шаблон. Интервью дали мне множество материала и охватывали самые разные области – в значительной степени это заслуга прекрасно подготовленных студентов-старшекурсников, которые помогали мне в сборе данных.

Когда я начал работу над этой книгой, у меня буквально разбегались глаза. К моему вниманию взывали тысячи страниц, однако я мог справиться лишь с очень небольшой долей материалов. Выбор зачастую был болезненным – сколь чудесные примеры приходилось опускать или ужимать до предела! Интервью, из которых я привожу обширные цитаты, не обязательно принадлежат самым знаменитым или даже самым креативным респондентам – нет, я отбирал те из них, что наиболее ясно иллюстрируют самые важные, на мой взгляд, теоретические вопросы. Выбирая, я ориентировался на собственный вкус, однако уверен, что точно изложил позицию каждого из респондентов и общий итог, полученный от изучения группы в целом.

Несмотря на то что в некоторых случаях из ответов респондентов в книгу не попало ни одной цитаты, все сказанное ими учтено в обобщениях, которые я время от времени привожу в виде текста или цифр. Надеюсь, что либо я, либо мои студенты, а может быть, и другие ученые рано или поздно восстановят те части материала, которые я был вынужден опустить во имя краткости.

Полученные в ходе интервью картина креативности и образ жизнерадостной и позитивной творческой личности шли вразрез с традиционным представлением о креативном человеке. Я не склонен считать, что люди, рассказавшие мне свои истории, стремились себя приукрасить, и принимаю услышанное как наглядно валидное, если только оно не противоречит другим имеющимся фактам или другим утверждениям, сделанным тем же человеком[15].

Однако за последнюю сотню лет немало специалистов посвятили себя тому, чтобы изучить общество и вскрыть все то лицемерие, самообман и личную заинтересованность, которые лежали в основе некоторых человеческих привычек и вплоть до конца XIX века не привлекали внимания ученых-исследователей. Да, такие поэты, как Данте или Чосер, безусловно, очень хорошо знали изъяны человеческой натуры. Но лишь после того, как Фрейд рассказал о возможности подавления, Маркс заявил о силе неискренности, а социобиологи продемонстрировали, что поступки человека являются следствием избирательного давления, у нас появился системный взгляд, объясняющий, почему, говоря о себе, мы так часто вводим слушателя в заблуждение.

К сожалению, подаренная нам Фрейдом и прочими великими мыслителями способность понимать подобные вещи до некоторой степени подпорчена тем, что их идеи стали применять в отношении всех без разбора аспектов человеческого поведения. В итоге, говоря словами философа Ханны Арендт, наша наука рискует опуститься до уровня «кушеточного бизнеса», в основе которого будет лежать не реальный факт, а идеология[16]. Даже самый зеленый новичок, изучающий человеческую природу, выучивается не доверять внешнему впечатлению – и это не разумная, методически обоснованная предосторожность, характерная для истинного ученого, а слепая вера в догму, требующую не доверять тому, что видишь. Могу себе представить, как некоторые мои ученые коллеги отнеслись бы к словам, сказанным одним из респондентов: «Я сорок четыре года замужем за мужчиной, которого люблю без памяти. Он занимается физикой. У нас четверо детей, все – кандидаты наук и счастливые люди».