Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 53)

Процесс над Агузаровой показательный. С приходом к власти Константина Черненко общий настрой и в Кремле, и в КГБ меняется: тон задают самые консервативные, самые старые политики. Те, кого в Польше называли партийным бетоном: премьер Тихонов, министр обороны Устинов, глава МИД Громыко. Никакого запроса на перемены больше нет. Как и никаких заигрываний с Западом, и никаких новых веяний. 

Концерты запрещают, рокеров то и дело задерживают. Но осенью Курёхин каким-то чудом добивается разрешения провести концерт своего оркестра «Поп-механика» в Ленинградском государственном университете — в историческом здании двенадцати коллегий. Руководство вуза более-менее терпимо относится к Курёхину — он все-таки не рокер, но ему выдвигают условие: на концерте не должны присутствовать нежелательные элементы, в первую очередь выпускник математического факультета Борис Гребенщиков. Курёхин уверяет, что все будет в лучшем виде. 

И вот в здании, построенном еще при Петре I, все готово: в зале сотрудники ректората, КГБ и местной комсомольской ячейки. Все чинно, на сцене стоит рояль. Концерт начинается, музыканты выходят и торжественно, не сыграв ни одной ноты, уносят рояль за кулисы. Руководство в смятении, оно ожидало, что солировать будет пианист Курёхин. Но он играет на банджо и саксофоне, а вокруг него терзают свои инструменты музыканты групп «Кино», «Аквариум», «Странные игры» и «Звуки Му». Среди них есть странный, никому не известный гитарист, который вдруг начинает раздеваться. Посреди концерта он медленно снимает шарф. Потом бросает в толпу берет. Затем очки. Стягивает пиджак. Избавляется от рыжего парика, наклеенных усов и бороды. Конечно, это запрещенный в здании ЛГУ Борис Гребенщиков. Концерт со скандалом прекращен — и это, безусловно, триумф. Но в то же время и катастрофа, о новых выступлениях теперь не приходится и мечтать.

Попал под троллейбус

В самом начале 1984 года 32-летнего экономиста Григория Явлинского вызывают на диспансеризацию. Он удивляется: регулярный осмотр у всех врачей положен только чиновникам куда большего ранга. Но во время осмотра внезапно выясняется, что у него туберкулез, о чем Явлинский никогда раньше не подозревал. 

К нему домой и на работу приходят какие-то люди, изымают все личные вещи, бумаги, говорят, что все это заразное и нужно уничтожить. А потом его увозят в туберкулезную больницу. 

В СССР туберкулез — это довольно распространенное заболевание в тюрьмах, поэтому большая часть пациентов — бывшие зэки. И порядки в больнице соответствующие. 

Через девять месяцев врачи сообщают Явлинскому, что справиться с туберкулезом не получается и надо ампутировать легкое, а значит, стать инвалидом, навсегда распрощаться с прежней обычной жизнью. Он звонит жене, они советуются. Но что поделать, если врачи сказали, значит надо. Другого выхода нет. 

Его начинают готовить к операции. За день до нее профессор, который осматривает Гришу, вдруг подходит к нему и на ухо шепчет: «Ты здоров. Беги отсюда».

И он решается убежать. 

Скрыться из туберкулезного диспансера в СССР — это уголовное преступление, это означает намеренно распространять заболевание среди советских граждан. У Гриши Явлинского нет документов, нет нормальной одежды, но он добирается до дома, жена его впускает. Они вместе придумывают план. 

Она берет одежду у соседа, и Явлинский отправляется по поликлиникам. В каждой можно сделать флюорографию, и вообще-то советских граждан активно призывают проверять легкие в рамках борьбы с туберкулезом. А чтобы его приняли без медицинской карточки («забыл дома»), Гриша покупает несколько шоколадок «Алёнка». Эта бесхитростная взятка действует безотказно, его везде принимают. 

«Мне срочно нужна справка для работы, сделайте, пожалуйста» — этого достаточно, ведь все знают, что в СССР на каждом шагу требуют самые странные справки. За день Явлинский четыре раза делает флюорографию и в четырех разных поликлиниках получает четыре справки о том, что совершенно здоров. 

Что делать дальше? Со справками он возвращается обратно в туберкулезную больницу и идет прямо к главному врачу.

— Доктор, понимаете, это ошибка! Я здоров. Выпустите меня отсюда, — уговаривает Гриша. — У меня жена, двое детей. Одному ребенку два года. У меня мама пенсионерка. Мне надо семью содержать, всё на мне. Отпустите меня, пожалуйста.

Главврач встает, закрывает дверь на ключ, смотрит Грише прямо в глаза и говорит:

— Вы можете себе представить, что вы попали под троллейбус? 

— Почему троллейбус? — не понимает Гриша.

— Ну хотите, под автобус, — безнадежно говорит врач, показывая на конечную остановку троллейбуса прямо за окном. — Только на вас наехала система. Ничего не поделаешь. Это как троллейбус, или автобус, или машина. На вас наехала система. Поэтому, если вы будете сопротивляться, мы вас отправим в сумасшедший дом, тоже туберкулезный, но при этом еще и сумасшедший. Не сопротивляйтесь, это бесполезно. Вам дадут пенсию, вы получите право на отдельную однокомнатную квартиру. Чем плохо?

— Послушайте, мне 32 года, какая пенсия? — почти плачет Явлинский. — Какая квартира? Мне ничего этого не надо. 

— Решайте сами. Только другого выхода нет.

Счастье в Горьком

2 мая 1984 года Елена Боннэр везет из Горького в Москву новую порцию рукописей Андрея Сахарова. С начала ссылки мужа она работает гонцом, посредником между ним и всем миром. Она переправляет в столицу его письма западным журналистам и новые статьи. 

Но в этот раз прямо на летном поле ее задерживают. Сахаров видит это через окно аэропорта, едва проводив жену на посадку. В тот же день Боннэр предъявляют обвинение по статьям «Антисоветская агитация и пропаганда» и «Клевета на советский строй». Пока ее допрашивают, Сахаров посылает телеграмму в Кремль о том, что объявляет голодовку. Он требует, чтобы жену выпустили за границу на лечение.

Проблемы со здоровьем у Елены Боннэр начались полтора года назад. Еще в декабре 1982 года, когда она приехала в Москву из Горького на поезде, в ее купе на Ярославском вокзале зашли сотрудники КГБ. Рукописи мужа были спрятаны под блузкой — она обычно приматывала их к телу целлофаном. Боннэр долго обыскивали, конфисковали бумаги потом отпустили. Поезд за это время успели отогнать в депо — оттуда она шла пешком по рельсам и на мосту через железнодорожные пути упала в обморок. Диагноз — предынфарктное состояние.

После возвращения в Горький, к любимому мужу, она снова чувствовала себя прекрасно. Через много лет она будет вспоминать, что их жизнь с Сахаровым в ссылке была очень счастливой — кроме моментов, когда их разлучали. Они наслаждались обществом друг друга, гуляли, ходили в кино. Однажды летом они убежали из квартиры, чтобы переночевать за городом в стогу сена. Для этого им нужно было тихо, босиком, с обувью в руках выйти из квартиры и, убедившись, что милиционер на посту возле их квартиры спит, перешагнуть через его вытянутые ноги и на цыпочках убежать из подъезда. Обратно под утро они забрались в квартиру через окно. «Это была любовная игра, тайное от всего мира свидание», — будет вспоминать потом Боннэр. 

Но поездки Боннэр в Москву и обратно отнимали у нее очень много сил. «Надо, Люсенька, надо», — всякий раз уговаривал Сахаров жену. 

В апреле 1983 года у Елены Боннэр случился инфаркт. Сахаров начал требовать, чтобы ее отпустили для лечения за границу. В Советском Союзе тогда еще почти не делали операций по аортокоронарному шунтированию, поэтому Сахаров настаивал, что его жену должны оперировать в США. В СССР зарежут на операционном столе, был уверен он. 

После ареста Боннэр на аэродроме в мае 1984 года Сахаров прибегает к крайней мере — голодовке. Ее отпускают, и поначалу им даже позволяют жить вместе, дома. Сахаров каждый день сопровождает ее на допросы. Но 7 мая с очередного допроса жены его силой увозят в больницу — он отказывается ехать, вцепляется в Боннэр, но их растаскивают. Свиданий им не дают: следователь объясняет Боннэр, что любая встреча может негативно отразиться на состоянии здоровья академика. 

62-летний Сахаров несколько раз пытается сбежать из больницы, но его возвращают. 11 мая его начинают принудительно кормить. «Способы принудительного кормления менялись — отыскивался самый трудный для меня способ, чтобы заставить меня отступить… — будет вспоминать Сахаров. — Применялось внутривенное вливание питательной смеси. Меня валили на кровать и привязывали руки и ноги. В момент введения в вену иглы санитары прижимали мои плечи… (в первый день) кто-то из работников больницы сел мне на ноги… До введения питательной смеси мне ввели в вену какое-то вещество малым шприцем. Я потерял сознание (с непроизвольным мочеиспусканием). Когда я пришел в себя, санитары уже отошли от кровати к стене. Их фигуры показались мне страшно искаженными, изломанными (как на экране телевизора при сильных помехах). Как я узнал потом, эта зрительная иллюзия характерна для спазма мозговых сосудов или инсульта. <…> Применялся наиболее мучительный и унизительный, варварский способ. Меня опять валили на спину на кровать, без подушки, привязывали руки и ноги. На нос надевали тугой зажим, так что дышать я мог только через рот. Когда же я открывал рот, чтобы вдохнуть воздух, в рот вливалась ложка питательной смеси или бульона с протертым рисом. Иногда рот открывался принудительно, рычагом, вставленным между деснами. Чтобы я не мог выплюнуть питательную смесь, рот мне зажимали, пока я ее не проглочу».