Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 184)
От Белого дома толпа перемещается к Старой площади — раздаются призывы взять штурмом здание ЦК КПСС. Но московские власти, чтобы не допустить этого, решают увести людей с площади и запускают слух, что неподалеку, на Лубянке, сносят памятник Феликсу Дзержинскому.
Этот памятник на тот момент воспринимается как главный символ советских репрессий. Дзержинский — легендарный создатель советской тайной полиции, которая при нем называлась ВЧК, потом ОГПУ, после его смерти стала называться НКВД, а потом КГБ. Он советский святой. О нем даже в советских учебниках было написано, что он был безжалостен к врагам революции и организовал красный террор. Дзержинский умер еще в 1926 году, то есть до начала сталинских репрессий, поэтому его имя в СССР никогда не было табуировано, а его преступления не были разоблачены на ХХ съезде партии. Наоборот, именно в разгар оттепели, в 1958 году, ему поставили памятник напротив здания КГБ на Лубянке. Как и Ленин, Дзержинский вплоть до перестройки считался «рыцарем революции», человеком «с холодной головой и горячим сердцем» и, конечно же, был кумиром всех сотрудников КГБ. Поэтому теперь, с провалом заговора ГКЧП, Железный Феликс выглядит как подходящий символ, который должен быть повержен.
Сначала манифестанты пытаются организовать снос памятника Дзержинскому собственными силами: тросом его привязывают к автобусу и пытаются сдвинуть. Милиция наблюдает со стороны и не вмешивается. При этом высказываются предположения, что 11-тонная статуя, если упадет c высокого постамента, наверняка кого-то убьет: она полая внутри, значит, может расколоться на куски. Тогда замглавы Моссовета Сергей Станкевич залезает на крышу автобуса и в громкоговоритель просит собравшихся не торопиться. Он говорит, что городские власти сейчас все организуют и памятник демонтируют.
Толпа ждет. Техника все не едет. Возникает идея пойти на штурм здания КГБ, сотрудники которого сидят внутри и следят за тем, как толпа планирует свергнуть памятник кумиру. Все двери забаррикадировали, сотрудники вооружены, но будут ли они сопротивляться, если толпа пойдет на штурм? Станкевич кричит в мегафон: «Те, кто призывает к штурму, — агенты КГБ, задержите их!»
Чтобы каким-то образом удержать толпу от взятия русской Бастилии, Станкевич звонит главному режиссеру театра «Ленком» Марку Захарову, просит его отменить спектакль и прийти с труппой на площадь, чтобы развлечь толпу. Действительно, вскоре появляются актеры, которые до позднего вечера читают стихи.
Уже затемно подъезжает техника, памятник аккуратно снимают с постамента, грузят на платформу и везут к новому зданию Третьяковской галереи.
Солженицын со всей семьей — с женой и сыновьями — не может оторваться от телевизора, он смотрит по СNN трансляцию из Москвы:
«Когда увидели мы по телевизору, как снимают краном… треклятого Дзержинского — как не дрогнуть сердцу зэка?! — напишет он в воспоминаниях. — <…> …я ждал, я сердцем звал — тут же мятежного толпяного разгрома Большой Лубянки!.. Без труда бы разгромили, и с какими крупными последствиями, весь ход этой «революции» пошел бы иначе, мог привести к быстрому очищению, — но амебистые наши демократы отговорили толпу — и себе же на голову сохранили и старое КГБ, и КПСС, и многое из того ряда. <…> Мне казалось (короткие сутки): такого великого дня не переживал я за всю жизнь».
Министр иностранных дел России Андрей Козырев через несколько дней спросит у Ельцина, не жалеет ли он, что протестующих, собиравшихся взять штурмом здание на Лубянке, остановили. Ельцин тверд: «КГБ — единственная работающая структура, оставшаяся от старого режима. Конечно, она была преступна, как и все остальные. Но, если бы мы ее разрушили, могли бы получить полный хаос», — отвечает Ельцин. «Дзержинский вас бы первым арестовал, потому что вы разрушили Советский Союз», — отвечает министр иностранных дел.
Сам Козырев спустя годы будет очень жалеть, что здание КГБ в тот день не взяли штурмом: «Это была прекрасная толпа, сторонники демократии, они никого бы линчевать не стали. Зато все эти архивы были бы раскрыты. Это был уникальный шанс — и он, увы, был упущен».
Демонтаж памятника Дзержинскому организует 33-летний Василий Шахновский, еще недавно инженер, потом ставший депутатом и теперь работающий управляющим делами мэрии Москвы. Он позже будет рассуждать, что примерно на этой стадии произошла смена поколений.
«Поколение шестидесятников вдруг отошло на второй план. Из-за понимания сложности задач никто особенно не рвался. Настало время управлять, а у нас людей с жизненным опытом было два с половиной человека. Поэтому на первый план вышли или жулики, или в хорошем смысле отморозки. А идеалисты-шестидесятники нас кинули ⓘ».
Сами шестидесятники с таким определением явно не согласились бы, но места в новой власти им действительно не найдется.
Подальше от центра
23 августа Горбачёв и Ельцин вместе приходят на заседание Верховного Совета России. Эта встреча показывает, насколько сильно изменилось все после путча: все прежние роли больше недействительны. Ельцин — победитель, Горбачёв — проигравший, хотя еще не понимает этого.
Поднявшись на трибуну, Горбачёв рассеянно показывает депутатам бумажки и говорит: «Борис Николаевич мне сейчас дал краткое изложение заседания Кабинета министров… Но я его еще не читал…»
«А вот почитайте», — в приказном тоне говорит Ельцин.
И Горбачёв начинает покорно зачитывать.
На этом его унижение не заканчивается. Ельцин в его присутствии, прямо на Верховном Совете подписывает указ о запрете компартии России. Горбачёв пытается слабо протестовать, говоря, что это недемократично. Но Ельцин настаивает, что все руководство партии участвовало в заговоре.
В зале сидит ведущий «Взгляда», тоже член российского парламента Саша Любимов. «Это публичное унижение Горбачёва выглядит совершенно неприлично. Я после заседания даже иду звонить кому-то из ельцинских, чтобы сказать: «Ну вы совсем охуели!»» По словам журналиста, ему ясно, что эта сцена — месть Ельцина за то унижение, которому Горбачёв подверг его в 1987 году, когда увольнял с должности главы Москвы.
Горбачёв приглашает руководителей республик еще раз в Ново-Огарёво и задает вопрос: как быть теперь с союзным договором? «Михаил Сергеевич, теперь этот союзный договор не пройдет», — сразу говорит Ельцин.
«Это было вполне ожидаемо для всех нас, — будет вспоминать президент Киргизской ССР Аскар Акаев. — После ГКЧП авторитет Михаила Сергеевича резко упал, а Борис Николаевич стал героем. Теперь в Ново-Огарёве уже Ельцин выглядел хозяином. Он хотел показать, что теперь он здесь главный».
Горбачёв пытается найти какие-то аргументы в защиту союзного договора. Тогда Ельцин говорит, что у него много дел, и предлагает собраться в октябре, потому что в сентябре он занят. Ему вторит Кравчук: он говорит, что должен посоветоваться с народом Украины, прежде чем вести новые переговоры.
На следующий день Горбачёв слагает с себя полномочия генерального секретаря ЦК КПСС и предлагает всему Центральному комитету самораспуститься. С этого начинается лавинообразное разрушение партии. Немедленно из политбюро выходят те лидеры союзных республик, которые все еще там состоят: Назарбаев и Каримов, а руководители Туркмении и Таджикистана объявляют об отделении своих компартий от КПСС.
24 августа Горбачёв распускает советское правительство, потому что оно целиком участвовало в заговоре, но не назначает нового. Заполнены только вакантные места в силовых ведомствах: министром обороны становится Евгений Шапошников, а главой КГБ — Вадим Бакатин. Управление экономикой Горбачёв передает главе российского правительства Силаеву — он формирует так называемый комитет по оперативному управлению народным хозяйством. Помимо Ивана Силаева, в него входят Григорий Явлинский, курирующий всю экономику, Аркадий Вольский — ВПК, а вице-мэр Москвы Юрий Лужков — поставки гуманитарной помощи.
«Поражение путча начало перерастать в контрпереворот — полный переход власти в Союзе в руки российского руководства неконституционным путем», — пишет (очевидно, на эмоциях) помощник Горбачёва Вадим Медведев. Но на самом деле Горбачёв сам отдает всю власть. Он все еще не может психологически оправиться от перенесенного шока. Бурбулис будет вспоминать, что в один из дней Ельцин вдруг предлагает ему: «Михаил Сергеевич, ну вот столько пережили, столько, такая нагрузка была невероятная, давайте, может быть, встретимся вы, Раиса Максимовна, мы с Наиной, пообщаемся?» По словам Бурбулиса, который присутствует при разговоре, Горбачёв говорит: «Да нет, Борис, я думаю, что сейчас не получится, Раиса Максимовна ⓘ плохо себя чувствует».
А Ельцин этим пользуется. Он переезжает в Кремль, и теперь они работают там оба — правда, в соседних зданиях: Ельцин занимает то здание, где раньше находился Верховный Совет СССР и сидел Лукьянов.
24 августа Ельцин спрашивает у министра иностранных дел Козырева, что можно сделать, чтобы «закрепить наше лидерство во внешней политике», то есть чтобы западные лидеры забыли, наконец, про Горбачёва и повернулись бы к Ельцину. Козырев отвечает, что самый сильный шаг — это признать независимость балтийских республик. Ельцин ворчит на Козырева за то, что тот, находясь в Париже, анонсировал, что Россия это вскоре сделает, не посоветовавшись с ним. Но после этого торжественно заявляет: «Через час я жду в этом кабинете представителей трех прибалтийских республик».