Михаил Зыгарь – Империя должна умереть (страница 67)
«Имеется теперь два выхода, — размышляет Дягилев, — или идти на площадь и подвергаться всякому безумию момента (конечно, самому закономерному), или ждать в кабинете, но оторвавшись от жизни. Я не могу следовать первому, ибо люблю площадь только в опере или в маленьком итальянском городке, но и для кабинета нужен "кабинетный" человек, и уж во всяком случае это не я. Отсюда следствие плохое — нечего делать, приходится ждать и терять время. А когда пройдет эта дикая вакханалия, не лишенная стихийной красоты, но, как всякий ураган, чинящая столько уродливых бедствий?» Письмо отправлено 16 октября 1905 года.
Двоюродный брат и бывший любовник Дягилева, Дима Философов, тоже увлекся политикой. Он снова отдалился от Сергея, вернулся к Мережковским и даже поселился в их доме; свой тройственный союз они называют «троебратство». Казалось бы, еще пять лет назад Мережковские презирали политизированных стариков, концентрировались на духовном и мистическом, думали исключительно о познании религии. Но летом 1905 года Мережковский говорит жене: «Самодержавие — от Антихриста!» Чтобы не забыть эту его фразу, Зинаида записывает ее на коробке от шоколада.
В октябре 1905 года Зинаида Гиппиус уже мистически предчувствует революцию — так, как истовые сектанты ожидают скорый конец света. 17 октября она пишет Диме Философову письмо, которое спустя годы будет опубликовано как пророческое, под названием «За час до манифеста». Она предчувствует революцию в марте, во главе ее будут социал-демократы — если, конечно, власти не отсрочат катастрофу реформами. Заканчивается письмо так: «Главное — я
Кадеты и женщины
Власти уверены в том, что забастовочное движение — часть дьявольского плана, который разработали оппозиционеры. Трепов, а тем более Герасимов убеждены, что забастовки организовал Союз союзов и что им же создан Петербургский совет рабочих депутатов. В этом убежден даже Николай II — он пишет матери про «знаменитый "Союз союзов", который ведет все беспорядки». Это, конечно, преувеличение. После ареста Милюкова и компании Центральное бюро Союза союзов на некоторое время просто перестает существовать, потом постепенно их места заполняются новыми людьми, куда менее известными широкой публике. Уже в октябре, после начала забастовки в Москве, новое Центральное бюро Союза союзов делегирует своих представителей в Петросовет. Все это носит скорее стихийный и случайный характер — никакой четкой организации нет и в помине.
А чем же занят в это время один из важнейших членов могущественного Союза союзов Павел Милюков? После освобождения из Крестов он уже не имеет никакого отношения к этой организации. На 12 октября назначен учредительный съезд либеральной партии — первой легальной оппозиционной партии в России, — в которую, наконец, должен превратиться Союз освобождения. Правда, есть проблема — железные дороги бастуют, и на съезд в Москву не добирается три четверти делегатов, в том числе и почти все представители Петербурга. Но Милюков считает, что откладывать все равно нельзя. Так он в считаные месяцы после возвращения из Чикаго оттесняет всех ветеранов российского либерального движения и становится лидером партии, которая будет называться «партией народной свободы», а также конституционно-демократической или, сокращенно, КД, а ее членов будут называть кадетами.
На жизнь партии влияют и обстоятельства личной жизни Милюкова. В работе съезда (спонсируемого поклонницей Милюкова Маргаритой Морозовой) активно участвует жена Милюкова Анна. И именно она поднимает вопрос о том, что всеобщее избирательное право должно быть распространено на женщин (в проекте либеральной конституции, которую писали члены Союза освобождения весной 1905-го, об этом речи не было). Уязвленная Анна Милюкова начинает бороться за свои права — и публично дебатировать с мужем. Он против, считает, что не нужно нагружать партийную программу лишними мелочами. Но ее внезапно поддерживает большинство участников съезда. Так в программе первой российской либеральной партии оказывается революционное по тем временам требование — позволить женщинам голосовать.
Пока кадеты обсуждают права женщин, начинается всероссийская забастовка.
Конституция или смерть
13 октября Витте получает телеграмму, из которой узнает, что будет назначен председателем Совета министров. Никакого упоминания о предложенных реформах в телеграмме нет. Витте просит аудиенции у царя и заявляет, что не видит возможности служить на предложенном посту, если его программа не будет принята.
Но император не может принять предложение Витте, так же как и предложение кайзера Вильгельма — и то и другое кажется Николаю II нарушением той клятвы, которую он давал, когда вступал на престол: передать своему сыну ту же власть, что он получил от отца. Это же ему все время твердит жена — она буквально помешана на том, что нельзя отбирать у цесаревича Алексея его наследство. По мнению Александры, Николай не имеет права идти на уступки, потому что тем самым он обкрадывает своего сына. И императору кажется, что выход только один — подавить восстание.
Для этого в Петергоф срочно вызывают великого князя Николая Николаевича. У императора особые отношения с дядей Николашей — так Николая Николаевича называют в семье. Ему 49 лет, он на 12 лет старше царя. Он один из самых доверенных людей — дядя обожает, даже обожествляет императора. По словам Витте, однажды Николай Николаевич сказал ему: «Вы считаете, что император — человек? Мне кажется, что не человек и не бог, а нечто среднее». Великий князь известен своим мистицизмом — как и его брат Петр, и «черные принцессы», лучшие подруги императрицы черногорки Стана и Милица. Они все вместе участвовали в ритуалах доктора Филиппа. А теперь, осенью 1905-го, уже увлечены новым проповедником — Григорием Распутиным.
Впрочем, Николай Николаевич не только мистик, но и профессиональный военный. В семье его считают выдающимся военачальником. Николай II хотел назначить его командующим на японский фронт, но тот поставил условие — он будет командовать без оглядки на Петербург, сможет увольнять и назначать, кого захочет. Император не рискнул так сделать — обиделся бы другой дядя, главнокомандующий флотом великий князь Алексей. Но теперь, после войны и позорной отставки Алексея, именно Николай Николаевич становится первым человеком во всей армии. Только его император может попросить задавить восстание войсками.
Пока Николай Николаевич пытается добраться из Тулы до Петергофа по бастующей железной дороге, Трепов 14 октября выпускает приказ, который расклеивают по всему охваченному волнениями Петербургу. В нем генерал-губернатор извещает население, что полиция будет беспорядки подавлять, а «при оказании сопротивления — холостых залпов не давать и патронов не жалеть». Он объясняет своему родственнику Мосолову, что единственная цель такой жесткой формулировки — избежать кровопролития: протестующие будут знать, что войскам приказано стрелять, поэтому не будут нарываться.
В Петергоф дядя Николаша приезжает только 15 октября, но вовсе не в диктаторском настроении. Перед тем как зайти к племяннику, он достает револьвер и говорит министру двора барону Фредериксу: «Я сейчас пойду к Государю и буду умолять Его подписать манифест и программу графа Витте. Или Он подпишет, или я у Него же пущу себе пулю в лоб из этого револьвера».
Император уступает — зовут Витте, просят его подготовить проект манифеста. Николай II проводит несколько дней (с 15 по 17 октября) в обсуждении текста манифеста с Витте и другими чиновниками. Советуется со всеми, с кем только может. Дядя Николаша, барон Фредерикс и Витте — за. Жена — против. Отговаривает Николая II и его адъютант Владимир Орлов (по прозвищу Влади): лучше дать конституцию не под давлением, а хотя бы через полгода, говорит он.
Император снова спрашивает Трепова: сколько дней потребуется для восстановления порядка в Петербурге и возможно ли это без многочисленных жертв. «Ни теперь, ни в будущем дать в том гарантию не могу; крамола так разрослась, что вряд ли без этого суждено обойтись. Одно упование на милость Божию», — отвечает Трепов.
«Трепов трус», — говорит Влади Орлов. «Он не трус», — настаивает император.
В пять часов вечера 17 октября Витте привозит новую редакцию текста, со всеми правками. Царь подписывает. Манифест гарантирует «гражданские свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов», а также дает избирательные права всем «классам населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав». Наконец, он создает Государственную думу, без согласия которой не может быть принят никакой закон. Подписав документ, Николай II вызывает адъютанта Влади. Император сидит, опустив голову, и плачет. «Не покидайте меня сегодня, мне слишком тяжело, — говорит он Орлову. — Я чувствую, что, подписав этот акт, я потерял корону. Теперь все кончено». Адъютант утешает императора, говорит, что еще не все потеряно, еще можно «сплотить всех здравомыслящих и спасти дело». Выйдя от императора, Орлов звонит в департамент полиции — Петру Рачковскому — и торопит его «сплотить всех здравомыслящих»[57].