Михаил Зыгарь – Империя должна умереть (страница 55)
Рождение политики
События 9 января производят на Савву Морозова глубокое впечатление, несмотря на то что он в этот день был в Риге. Он возвращается в Москву, где встречается с другими представителями крупного бизнеса. Молодые предприниматели согласны с тем, что молчать нельзя, надо публично выступить с протестом против действий властей. Главный единомышленник Морозова — 33-летний Павел Рябушинский, управляющий семейным банком и текстильными фабриками, которые он и братья унаследовали от рано умершего отца.
Савва Морозов и Павел Рябушинский пишут от имени промышленников открытое письмо правительству (всего его подписывает 47 человек)[47]. В нем говорится, что, по мнению бизнеса, забастовки имеют вовсе не экономические причины, а политические — «это отголосок накопившегося в стране недовольства, каковое одинаково испытывают как культурные элементы общества, так и народ». Главной проблемой Морозов и Рябушинский называют отсутствие прочных законов и всевластие бюрократии. И требуют гарантировать равенство всех граждан перед законом и судом, неприкосновенность личности, свободу слова и собраний, а также ввести всеобщее школьное обучение — по мнению предпринимателей, только эти меры могут перевести борьбу рабочих в нормальное, цивилизованное русло. Кроме того, они считают, что любые мирные забастовки (не сопровождаемые «буйствами») должны быть разрешены.
Открытое письмо промышленников Морозов должен передать Витте — он привозит его в Петербург, собираясь объяснить премьеру, что отсталость государственного устройства России мешает промышленному развитию страны; следовательно, реформы являются не прихотью смутьянов, а условием благосостояния государства.
Витте выслушивает Морозова и советует ему не лезть в политику: «Занимайтесь вашим торгово-промышленным делом, не путайтесь в революцию, передайте этот мой совет вашим коллегам по профессии». Морозов молча уходит.
Гапоновские «Собрания рабочих», как ни странно, становятся примером для подражания: люди самых разных профессий, прежде всего интеллигенция, начинают создавать собственные профсоюзы.
Они плодятся «как грибы после дождя», вспоминает глава столичной тайной полиции полковник Герасимов. Создаются союзы врачей, учителей, адвокатов, инженеров — и даже возникают профсоюзы госчиновников. Собственный профсоюз планируют создать петербургские священники — первое собрание должно пройти в Казанском соборе. Об этом плане сообщают Победоносцеву. «Пошлите полицию и казаков. Пусть от моего имени нагайками разгонят этих попов…» — так реагирует церковный министр.
Самым политизированным является, конечно, профессорский союз. Идея создать его принадлежит профессору Московского университета, одному из активных членов Союза освобождения Владимиру Вернадскому. Первую статью о необходимости самоорганизации профессоров он написал еще в декабре 1904 года. Тогда его сразу поддержали десятки коллег.
Создать Академический союз решено 12 января 1905 года, приурочив это к 150-летию Московского университета. Однако из-за 9 января власти отменяют все торжества. Тем не менее профессора, как и запланировали, публикуют обращение к правительству — статью под названием «Нужды просвещения». Под ней подписываются 342 профессора и преподавателя, в том числе Владимир Вернадский, Климент Тимирязев и свеженагражденный (в ноябре 1904 года) нобелевский лауреат Иван Павлов — словом, все выдающиеся ученые страны.
Оппозиционным профессорам немедленно отвечают проправительственные. Суворинская газета «Новое время» публикует письмо 23 профессоров Новороссийского университета в Одессе: «Мы не находим достаточно ярких и сильных слов, чтобы выразить горячий протест против вовлечения университетов, имеющих свои высокие задачи, в чуждую им сферу политической борьбы», — негодуют сторонники режима. Впрочем, они явно не в большинстве. К концу марта к Академическому союзу присоединяется больше полутора тысяч человек. На своем первом съезде Академический союз принимает политическую декларацию. Профессора против «революционного насилия», поэтому «ради предотвращения анархии» они требуют перехода к конституционной монархии, свободы слова и собраний и ограничения власти бюрократии. Кроме этого участники съезда «считают нравственно невозможным чтение лекций, ведение практических занятий и производство экзаменов при условии применения в высшей школе репрессий и насилия», — то есть поддерживают студенческую забастовку, которая началась в январе.
Смерть в Кремле
2 февраля великий князь Сергей, уже бывший московский генерал-губернатор, с женой Эллой (официально она именуется великой княгиней Елизаветой Федоровной) и племянниками, 14-летней Марией и 13-летним Дмитрием, собираются в Большой театр. Дирижирует в этот вечер Рахманинов, поет Шаляпин.
Савинков знает, что великий князь Сергей будет в театре — этот благотворительный вечер в поддержку Красного Креста патронирует великая княгиня. Перед началом спектакля террористы занимают позиции вокруг театра: один бомбист стоит на Воскресенской площади (это нынешняя площадь Революции), а другой — на Манежной. Они знают, что Сергей поедет в театр через Никольские ворота Кремля, значит, они его точно не пропустят. Савинков спокойно садится на скамейку в Александровском саду и ждет взрыва.
Карета сворачивает на Воскресенскую площадь, едет прямо навстречу Каляеву, он узнает кучера и бросается наперерез карете. Террорист уже поднимает руку — и тут замечает великую княгиню Эллу и маленьких племянников. Он опускает бомбу и отходит. Карета подъезжает к Большому театру.
Каляев идет к Савинкову в Александровский сад. «Я думаю, что я поступил правильно, разве можно убить детей?» — вспоминает Савинков его слова. Тот отвечает, что не только не осуждает, но и высоко ценит его поступок. Каляев предлагает решить: вправе ли организация, убивая великого князя, убить его жену и племянников? Если организация прикажет, Каляев готов убить всю семью на обратном пути из театра. Савинков говорит: не надо.
«Спектакль в тот вечер был великолепным: пел Шаляпин, находившийся в зените славы, — вспоминает маленькая Мария. — Зал сверкал от драгоценностей и мундиров, и не было никаких мыслей о каком-либо несчастье». Это первый и последний раз, когда Шаляпин исполняет роль Евгения Онегина в опере Чайковского.
Два дня спустя великий князь Сергей в свое обычное время, после обеда, выезжает из Кремля в открытом экипаже и отправляется в генерал-губернаторский дом на Тверской, чтобы наблюдать за вывозом своих вещей. Дядя целует племянницу Машу, она хочет попросить его купить ей мандолину, но не решается — вдруг откажет, лучше подождать до вечера. Девочка идет на урок математики, великий князь — к карете.
В это время на Красной площади стоят Савинков и Каляев. Второй террорист перенервничал во время неудавшегося покушения около Большого театра, и Каляев уверяет друга, что справится в одиночку, напарник ему не нужен: «Неудачи у меня быть не может. Если великий князь поедет, я убью его. Будь спокоен».
Они обнимаются на прощание. Каляев идет к Никольским воротам. Савинков заходит в Кремль через Спасские ворота, поднимается на холм с памятником Александру II, откуда хорошо видно стоящую у дома карету великого князя. Он не ждет, пока князь выйдет, а идет на встречу с сообщницей, 24-летней Дорой Бриллиант. Это она собирала бомбу.
Великая княгиня Мария занимается с учителем математикой в классе, окна которого выходят на Соборную площадь Кремля и колокольню Ивана Великого.
«Внезапно ужасный взрыв потряс воздух и заставил дребезжать оконные рамы, — вспоминает Мария. — Быстро-быстро мои мысли мелькали, спешили, беспорядочно метались в голове. Обрушилась одна из старых башен Кремля?.. С крыши съехала лавина снега, прихватив с собою крышу? А мой дядя… где он? Из своего класса прибежал Дмитрий. Мы посмотрели друг на друга, не осмеливаясь выразить вслух наши мысли. Стая ворон, взметенная взрывом, неистово кружилась над башней, а затем исчезла. Площадь начала оживать».
Тетя Элла выбегает из дома в наброшенном на голубое платье плаще. «Неописуемо мучительно тянулись минуты, — пишет Мария. — На площади было черно от людей. Но еще никто не пришел к нам, чтобы объявить весть, которую мы страшились узнать и в которой уже не могли сомневаться».
Тем временем Элла добегает до места взрыва, руками собирает куски, оставшиеся от мужа, и кладет их на армейские носилки, поспешно принесенные из ее мастерской, расположенной поблизости. Солдаты из казарм, находившихся напротив, прикрывают останки своими шинелями. Затем, подняв носилки на плечи, они относят тело в Чудов монастырь, примыкающий ко дворцу великого князя Сергея.
Иван Каляев оглушен взрывом и легко ранен. Он подбирает шапку и собирается уходить, но тут его хватают. «Чего вы держите, не убегу, я свое дело сделал! — кричит он. — Долой проклятого царя, да здравствует свобода, долой проклятое правительство!»
Детей ведут в Чудов монастырь. «Моя тетя стояла на коленях рядом с носилками. Ее яркое платье выглядело нелепым среди скромной одежды окружавших ее людей… Служба закончилась. Люди поднялись с колен, и я увидела тетю, направляющуюся к нам. Ее лицо было белым — ужасная застывшая маска боли».