Михаил Зыгарь – Империя должна умереть (страница 51)

Все настолько увлечены возможным покушением на царя, что на забастовку рабочих мало кто обращает внимание. Власти на требования Гапона не реагируют, министр финансов Коковцов констатирует, что требования рабочих «представляются незаконными, а отчасти и невыполнимыми». Директор Путиловского завода Смирнов говорит, что не может выполнить ни одного пункта требований, потому что это разорит акционеров. А в условиях войны с Японией их силы и так на пределе.

Христос в пустыне

6 января — в течение суток — число бастующих увеличивается в четыре раза и достигает 100 тысяч. Гапон уже чувствует себя суперзвездой, его повсюду сопровождают поклонники, два десятка охранников-добровольцев и корреспонденты, в том числе иностранные. Он целыми днями выступает перед собраниями бастующих. В этот день он, по собственным воспоминаниям, произносит одну и ту же пламенную речь от двадцати до тридцати раз.

Подпольные революционные газеты, которые издаются за границей, конечно, не чувствуют атмосферу происходящего в столице, поэтому по привычке пишут о Гапоне уничижительно. Но в Петербурге уже всем ясно, что он — хозяин положения, все столичные оппозиционеры и просто политически активные граждане бегут к нему: вокруг него объединяются и эсеры, и либералы из Союза освобождения. В считаные недели Гапон оказывается руководителем самой крупной организации в столице. Среди новых сподвижников Гапона — Петр Рутенберг, 27-летний эсер, инженер Путиловского завода. Он всюду ходит с Гапоном и помогает ему редактировать тексты речей.

5 января Гапон решает, что нужно написать петицию к царю и отправиться к Зимнему подавать ее «всем миром». Шествие — самая смелая часть замысла, ведь петиции пишут все, но никому еще не приходило в голову собрать многотысячную народную демонстрацию в столице. Гапон пишет петицию царю, Рутенберг редактирует.

Это удивительный документ, полностью соответствующий представлениям Николая II и его окружения о «средостении», любви народной к царю, которой мешает стена из бюрократов и интеллигентов. «Нас поработили под покровительством твоих чиновников», «чиновничье правительство, состоящее из казнокрадов и грабителей»[41], — так начинает Гапон. И продолжает: «…Не откажи в помощи твоему народу, выведи его из могилы бесправия, нищеты и невежества, дай ему возможность самому вершить свою судьбу, сбрось с него невыносимый гнет чиновников. Разрушь стену между тобой и твоим народом, и пусть он правит страной вместе с тобой. Ведь ты поставлен на счастье народу, а это счастье чиновники вырывают у нас из рук, к нам оно не доходит, мы получаем только горе и унижение».

Внезапно верноподданническая мантра превращается в революционное требование, о котором участники недавнего земского съезда даже подумать боялись, — созыв Учредительного собрания: «Необходимо народное представительство, необходимо, чтобы сам народ помогал себе и управлял собою. Ведь ему только и известны истинные его нужды. Не отталкивай же его помощь, прими ее, повели немедленно, сейчас же призвать представителей земли русской от всех классов, от всех сословий, представителей и от рабочих. Пусть тут будет и капиталист, и рабочий, и чиновник, и священник, и доктор, и учитель, — пусть все, кто бы они ни были, изберут своих представителей. Пусть каждый будет равен и свободен в праве избрания, и для этого повели, чтобы выборы в учредительное собрание происходили при условии всеобщей, тайной и равной подачи голосов».

В ночь на 7 января Гапон в целях безопасности решает больше не ночевать дома. «Последний раз посмотрел я на картину "Христос в пустыне", висевшую на стене, на мебель, сделанную для меня воспитанниками приюта, — высокопарно описывает он этот момент. — Подавленный горем, но исполненный твердости и решимости, я оставил свой дом, чтобы никогда больше его не увидеть». Много раз слышавший от почитательниц, что он «похож на Иисуса», Гапон и вправду все больше начинает ощущать себя мессией.

Красный платок, белый платок

7 января утром бастует уже 150 тысяч, рабочие захватывают Варшавский и Балтийский вокзалы, столица парализована. Во всех гапоновских отделениях зачитывается петиция, рабочие ставят под ней свои подписи, Гапон утверждает, что их собрано больше 100 тысяч. Все ждут воскресенья 9 января как второго пришествия или конца света. Власти долго не реагируют: и полиция, и градоначальник считают Гапона своим человеком, который не будет делать что-то вредное, поэтому не придают забастовке большого значения.

Утром 7 января Гапона вызывают в министерство юстиции. Он приходит в сопровождении помощников.

— Скажите мне откровенно, что все это значит? — спрашивает Гапона министр Николай Муравьев, бывший прокурор на суде над убийцами Александра II.

Гапон просит министра пообещать, что его не арестуют, — и тот обещает.

— Страна, — так вспоминает Гапон свои слова, — переживает серьезный политический и экономический кризис; каждое сословие предъявляет свои требования, жалуется на свои нужды, выражая их в своих петициях к царю; настал момент, когда и рабочие, жизнь которых очень тяжела, желают также изложить свои нужды царю. Немедля напишите Государю письмо, чтобы, не теряя времени, он явился к народу и говорил с ним. Мы гарантируем ему безопасность. Падите ему в ноги, если надо, и умоляйте его, ради него самого, принять депутацию, и тогда благодарная Россия занесет ваше имя в летописи страны.

Муравьев меняется в лице, затем встает, делая знак, что встреча окончена. «Я исполню свой долг», — коротко ответил он. Гапон считает, что эти слова могут иметь только один смысл: он поедет к царю и посоветует ему стрелять без колебания.

Выйдя от Муравьева, Гапон пытается из приемной позвонить министру финансов Коковцову. И начинает говорить, что надо избежать кровопролития. Но не слышит ответа — их разъединяют.

С этого момента Гапон уверен, что беспорядков не избежать. Вечером он объезжает все одиннадцать отделов союза, где говорит рабочим, что они должны завтра идти со своими женами и детьми и что если государь не захочет их выслушать и встретит пулями, то у них нет более царя.

Трудно сказать, готовы ли были организаторы шествия к кровопролитию на самом деле, но в петиции о нем не раз говорится: она с этого начинается («Нет больше сил, государь! Настал предел терпению. Для нас пришел тот страшный момент, когда лучше смерть, чем продолжение невыносимых мук») и этим же заканчивается («Не отзовешься на нашу мольбу, — мы умрем здесь, на этой площади, перед твоим дворцом. Нам некуда больше идти и незачем…»).

В ночь с 7 на 8 января охваченный эйфорией Гапон встречается с профессиональными революционерами, эсерами и социал-демократами, и рисует им другой план. Он, в отличие от десятков тысяч рабочих, знает, что царя нет в столице, но хочет дождаться его из Царского Села на Дворцовой площади. Затем с группой переговорщиков он встретится с Николаем, чтобы сообщить ему два требования: амнистии пострадавшим за политические убеждения и созыва всенародного Земского собора. Если Николай II согласится удовлетворить требования, Гапон выйдет на площадь с белым платком и «начнется великий народный праздник». В противном случае он достанет красный платок, скажет народу, что у него нет царя, и «начнется народный бунт». Но до этого момента он просит социалистов не трогать царя и не провоцировать толпу.

В последний день Гапон носится по городу, произносит десятки раз свою речь, призывая всех выходить на улицу. В интервью английскому журналисту он даже говорит, что, если требования не будут удовлетворены, они захватят телефон и телеграф. Но потом просит эти слова не публиковать.

Войска в городе

7, 8 и в ночь с 8 на 9 января проходят три совещания по поводу предстоящей демонстрации. 7 января министр внутренних дел Мирский собирает у себя дома начальника департамента полиции Алексея Лопухина, своего заместителя Константина Рыдзевского, министра финансов Коковцова, министра юстиции Муравьева, столичного градоначальника Фуллона и командира Гвардейского корпуса Сергея Васильчикова. Фуллон предлагает арестовать Гапона, но Мирский и Муравьев отказываются, говорят, будет только хуже. Мирский предлагает пустить небольшую группу представителей от рабочих на Дворцовую площадь (ведь принимал же он вместо всех участников земского съезда одного Шипова). Фуллон говорит, что будет вторая Ходынка. Мирский спрашивает, не стоит ли эвакуировать царя подальше — из Царского Села в Гатчину. Ничего не решив, чиновники расходятся. Мирский едет к императору в Царское Село — рассказать о происходящем. Николай не собирается приезжать в столицу, и, судя по всему, никто не воспринимает эту демонстрацию как какое-то невероятно важное событие.

В тот же день Фуллон проводит еще одно совещание, обсуждается переброска войск из Таллина (тогда Ревеля), Пскова и Петергофа в столицу, но окончательно этот вопрос решается в ночь с 8 на 9 января. Любопытно, что ни в одном из совещаний (включая то, на котором принимается решение о переброске войск) не участвует человек, непосредственно отвечающий за безопасность столицы, — командующий Петербургским военным округом великий князь Владимир. Дядя царя, известный как ценитель искусств и президент Академии художеств, просто не считает нужным все это обсуждать. Впрочем, именно он вскоре будет считаться виновником произошедшего.