Михаил Зыгарь – Империя должна умереть (страница 145)

Поэтесса надеется, что ее друг Керенский сможет быть достаточно жестким руководителем, но сомневается, хватит ли ему сил.

Люди из самых разных политических лагерей считают победу в войне своей главной целью. В том числе близкий друг Гиппиус, бывший террорист Борис Савинков. Савинков приезжает из Франции морем вместе с товарищем по партии, эсером Виктором Черновым. Их пути немедленно расходятся: Чернов присоединяется к исполкому Петросовета (и к «звездной палате» Церетели), становится одним из ключевых его руководителей. А Савинков, к удивлению многих, отправляется на фронт в качестве комиссара Временного правительства агитировать за «войну до победного конца».

«Мы больше не в состоянии»

У Гиппиус есть враг-антипод, которого она давно ненавидит, символизирующий для нее все самое низменное и подлое. Это Максим Горький. «Слаб, малосознателен, жалок», — она не жалеет для Горького эпитетов.

Квартиру Мережковских на Шпалерной и квартиру Горького на Кронверкском проспекте можно считать полюсами Петрограда. Гиппиус и ее мужчины живут около Таврического дворца, их дом служит штабом либералам, здесь регулярно бывают министры. Горький и Андреева живут на Петроградской стороне, неподалеку от дома Кшесинской и Петропавловской крепости. Их гости и единомышленники — это социалисты, члены исполкома Петросовета.

Впрочем, Горький, как и Гиппиус, все время сомневается и страдает. «Несколько десятков миллионов людей, здоровых и наиболее трудоспособных, оторваны от великого дела жизни — от развития производительных сил земли — и посланы убивать друг друга», — пишет Горький. Он в ужасе от всплеска насилия в стране после революции и надеется, что «этот взрыв душевной гадости, эта гнойная буря» служат признаком оздоровления организма и продлятся недолго. Горький проповедует почти в толстовском духе, призывая к ненасилию, с тем лишь отличием, что он верит не в Бога, а в просвещение: «Политика и религия разъединяют людей; ничто не выпрямляет душу человека так мягко и быстро, как влияние искусства, науки».

13 марта Александр Бенуа, друг Горького, приходит в гости к французскому послу Палеологу. «Война не может дольше продолжаться, — говорит Бенуа, француз по происхождению. — Конечно, я знаю, честь России связана ее союзами. Но необходимость — закон истории. Никто не обязан исполнять невозможное».

В ответ посол читает художнику лекцию о современной геополитике. Что Франция и Англия достаточно богаты, чтобы продолжать войну до победы, а главное, для них на кону стоит «господство над морями, немецкие колонии, Месопотамия и Салоники». К тому же теперь в игру вступила Америка. Россия, оставив войну, потеряет по меньшей мере Курляндию, Литву, Польшу, Галицию и Бессарабию, «не говоря уже о вашем престиже на Востоке и о ваших планах на Константинополь». По словам Палеолога, это вопрос не только чести и благосостояния России, но и ее «национальной жизни».

Растерянный Бенуа со слезами говорит, что возразить на это нечего, но «между тем мы не в состоянии дольше продолжать войну. Право же, мы больше не в состоянии».

И он не преувеличивает. В начале апреля немецкие войска внезапно прорывают линию российской обороны в районе реки Стоход на Западной Украине. Это особенно болезненный удар. Ровно за год до этого именно здесь начался Брусиловский прорыв, тогда в результате «стоходской мясорубки» российская армия потеряла 30 000 человек, причем лучших элитных частей императорской гвардии — победа далась очень дорого. Теперь, год спустя, российская армия терпит поражение в том же самом месте, потеряв убитыми и пленными 25 000. Это первое и единственное сражение за все время, прошедшее после революции, — и оно демонстрирует, что армия воевать не готова.

Армия больна

Новый военный министр Гучков пытается поднять боевой дух и дисциплину в армии. Для этого он создает комиссию, в которую входят члены Петросовета и офицеры, руководителем Гучков назначает своего давнего друга Алексея Поливанова — бывшего военного министра. К ужасу Гучкова, комиссия вскоре разрабатывает «Декларацию прав солдата», уравнивающую их с гражданскими в праве вступать в политические партии, гарантирующую им тайну переписки и право носить штатское вне службы. Генералы уверены, что декларация убьет дисциплину, а Поливанов разводит руками и говорит, что не мог препятствовать.

Гучков отказывается подписать декларацию. Он болен, поэтому командующие фронтами собираются на совещание у него дома. Однако ничего решить не удается. «Я не могу обсуждать вопроса, как развалить ту армию, которой я командую», — говорит главнокомандующий Алексеев о «Декларации прав солдата», на этом обсуждение заканчивается.

Здесь же присутствует адмирал Колчак, командующий Черноморским флотом. Он выглядит белой вороной среди угрюмых генералов. Ему удается сохранить порядок у себя в Севастополе, и вообще он приехал, чтобы обсудить свою старую идею захвата Константинополя. Ситуация на Босфоре, говорит он, очень благоприятна — силы турок ничтожны. Алексеев отвечает, что в армии нет боеспособных частей для оккупации турецкой столицы. «Армия больна, болезнь пока ширится и углубляется в ней», — говорит Алексеев и предлагает подождать до июня, когда предполагается начать наступление.

Нота Милюкова

В середине апреля конфликт между Керенским и Милюковым из-за отношения к войне достигает апогея. Керенский (не советуясь с Милюковым) говорит газетам, что правительство планирует обратиться к союзникам и уточнить свои новые цели в войне. А Милюков на следующий день опровергает это, уверяя, что ничего подобного не планируется. Ходят слухи, что глава МИД вот-вот будет отправлен в отставку — и его место займет Георгий Плеханов, который, кстати, тоже уверен, что России жизненно необходимо оккупировать Константинополь.

Под давлением Петросовета и коллег-министров Милюков публикует-таки официальное обращение к союзникам, в котором сформулированы новые принципы России: отказ от идеи захватить Константинополь, готовность к миру без аннексий и контрибуций. Но в последний момент у Милюкова сдают нервы и он добавляет к посланию небольшое предисловие, в котором говорится, что в России существует «народное стремление» довести войну до победного конца, получить «санкции и гарантии», которые сделали бы новые войны невозможными, а также «выполнить обязательства России перед союзниками».

Нота подписана 18 апреля — в тот день, когда во всем мире, то есть по новому стилю, отмечается день трудящихся, 1 мая, — по решению Петросовета и в российской столице в этот день проходит многотысячная майская демонстрация.

Князь Львов присылает текст ноты в Петросовет. Церетели вспоминает, что он распечатывает пакет, читает текст, который «ошеломляет всех присутствующих своим содержанием». «Милюков — злой дух революции», — шепчет Чхеидзе.

Уже на следующий день нота Милюкова опубликована. Возмущению нет предела. «Революционная русская демократия будет еще лить свою и чужую кровь не только за восстановление Бельгии и Сербии, но и за захват Англией — африканских колоний, Палестины и Багдада, Францией — левого берега Рейна, Италией — Далмации и Албании: ибо все знают, что таковы "союзные обязательства"», — негодует левый публицист Разумник Иванов. Петросовет в ярости — Милюков просто обманул всех, будто понадеявшись, что его уловку никто не заметит. Все обвиняют Керенского в том, что он знал, каков будет текст ноты Милюкова, и одобрил его.

Когда утром 20 апреля князь Львов встречается с Церетели для срочных переговоров, поступает известие, что солдаты нескольких полков идут к Мариинскому дворцу, чтобы арестовать Временное правительство. Это неожиданность даже для исполкома Петросовета — все злятся на Милюкова, но никто и не планирует вооруженное восстание.

Оказывается, что это привет от Ленина. Нота Милюкова возвращает его, вчера еще политический труп, к жизни. Он и агитаторы-большевики всегда говорили, что Временное правительство — «буржуазное», «империалистическое» и ведет войну в интересах иностранных капиталистов, а не собственного народа. Сообщение Милюкова наконец-то подтверждает их правоту!

По совпадению, Временное правительство спасает от ареста Гучков. Из-за его болезни министры переносят заседание в его квартиру на Мойке. К возбужденным солдатам и матросам из Мариинского дворца никто не выходит, но через некоторое время к ним приезжают члены исполкома Петросовета, чтобы разъяснить ситуацию и убедить демонстрантов, что нота Милюкова — не повод свергать правительство. Полки расходятся.

Тем же вечером исполком Петросовета и Временное правительство собираются в Мариинском дворце, чтобы обсудить план. Князь Львов говорит, что совершенно не цепляется за власть и готов передать ее исполкому Петросовета — если его лидеры уверены, что лучше справятся с ситуацией. Но социалисты не хотят формировать правительство, понимая, что им будет намного труднее консолидировать общество: например, найти общий язык с офицерством или с крупным бизнесом. Они не требуют отставки всего правительства — достаточно ухода Милюкова. Лидер эсеров Виктор Чернов даже предлагает просто перевести Милюкова на должность министра просвещения.