Михаил Зыгарь – Империя должна умереть (страница 138)
Уже на следующий день Церетели приходится вмешаться в конфликт между иркутскими солдатами и офицерами. «Мы — сила», — говорят солдаты, отказываясь подчиняться офицерам. «Вы сила, — отвечает им ссыльный депутат, — поскольку вы выполняете волю народа. Но в тот момент, когда вы вздумаете свои желания ставить выше его воли, вы превратитесь в ничтожную кучку бунтовщиков». Его твердость производит на солдат впечатление, конфликт улажен.
Церетели проводит в Иркутске неделю, пока ситуация окончательно не стабилизируется. 10 марта он вместе с другими ссыльными садится в поезд, который отправляется в Петроград. Украшенный флагами и плакатами, «поезд членов Второй думы» идет со всеми остановками — почти на всех станциях пассажиры выступают перед местным населением.
Сам Церетели не выступает, он болеет и потому не выходит из купе, читает газеты и обдумывает план. Главное — договориться об объединении всех прежних оппозиционеров, оставить в прошлом все споры, чтобы вместе строить новую российскую демократию. Для этого, говорит Церетели соседям по купе, ему надо лично встретиться с Лениным — «объяснить ему пагубность для российской революции максималистских опытов и сговориться с ним о совместных действиях».
В это же время из Красноярска выезжает другая живая легенда, Бабушка Брешко-Брешковская. Ее больше всего поражает, что чиновники словно испарились — по всей стране их нет; но при этом всюду полнейший порядок: «люди пребывают в благоговейном настроении, будучи уверены, что на землю наконец пришла справедливость». Она, впрочем, в отличие от бывших депутатов, в Петроград совсем не торопится. Легендарную каторжанку везут целый месяц, как новую королеву, по всем крупнейшим городам от Красноярска до Петрограда, и тысячи людей выходят на встречу с Бабушкой русской революции.
Министерство искусств
В Петрограде тем временем многие ощущают, что появились невиданные раньше возможности, что сейчас нужно действовать — потому что есть шанс сделать то, о чем мечталось всю жизнь.
Утром 4 марта в доме художника Александра Бенуа раздается телефонный звонок. Это его коллега, Кузьма Петров-Водкин, зовет срочно идти к Горькому — там собираются представители творческой интеллигенции, чтобы выбрать своего кандидата в «министры искусств». По словам Петрова-Водкина, очевидный кандидат — Дягилев. Бенуа начинает обзванивать других друзей — они тоже полны энтузиазма. Художник Константин Сомов говорит, что, ввиду фактического упразднения министерства Двора, «необходимо предупредить другие партии и захватить власть!»
После обеда все собираются у Горького — народу очень много, маленькая гостиная забита под завязку. Бенуа вспоминает, что заседание получается бестолковое: Горький несколько раз повторяет, что «сами художники должны теперь взять в свои руки охрану музеев», его жена Мария Андреева взывает к Шаляпину (чтобы он «спас русский театр»), «гулко и грубо бранится громадный хулиган Маяковский в солдатской форме». В итоге выбирают делегатов (Бенуа, Горького, Шаляпина, Рериха и еще нескольких художников), которые на следующий день должны идти в Думу.
На обратном пути от Горького домой Бенуа поражается порядку в городе: «Довольно много патрулей вокруг горящих костров. Нигде никаких криков или ругани. Пьяных вовсе нет. Все носит какой-то неправдоподобный характер, точно сон. И вот опять спрашиваешь: неужто и впрямь русский народ так мудр и зрел?»
На следующий день звездная делегация идет в Думу — и обнаруживает там огромную толпу, через которую они чудом пробираются благодаря пропуску Горького. Проведя в переполненных приемных полдня, они при помощи каких-то служащих получают на руки постановление председателя Совета министров о создании специальной милиции для охраны памятников и музеев, которое «остается только подсунуть ему для подписи». Одновременно выясняется, что Временное правительство переехало в здание министерства внутренних дел. И всю делегацию везут туда — теперь «пропуском» становится Шаляпин, которого все узнают и с которым все хотят познакомиться. Сначала к группе подходит молодой министр финансов Терещенко («Держит себя не как демократический министр, а как милостивый принц, — записывает Бенуа, — однако говорит совершенно осипшим голосом»). Оказывается, что у Терещенко тоже есть мечта — создать отдельное министерство искусства во главе с Дягилевым: «Надо его непременно выписать, выписывайте его скорее, Александр Николаевич!» — говорит он Бенуа.
Наконец делегация знакомится с главной звездой Временного правительства — Керенским, которого Бенуа сначала принимает за «чрезмерно усердствующего писаришку». Керенский отводит делегатов в соседнюю комнату и рассказывает, что он, министр юстиции, уже успел посетить Зимний дворец и Царское Село, выставил охрану и убедился, что Зимний совершенно не подходит для того, чтобы в нем заседало Учредительное собрание.
«Совершенно ясно, что этот человек уже много ночей совсем не спал, — вспоминает Бенуа. — После только что нами отведанной бездари и просто российской вялости Керенский производит необычайно возбуждающее впечатление, и определенно ощущается талант, сила воли и какая-то "бдительность". О да! Это прирожденный диктатор!»
Вскоре выясняется, что премьер-министр Львов все же подписал постановление о создании милиции по охране дворцов, но Керенский, который уже опередил эту милицию и обо всем позаботился, просто прячет постановление в карман. Он благодарит делегацию за поддержку, говорит, что ему очень важно опираться на таких авторитетных в области искусства людей, — и вдруг, не простившись, убегает из комнаты по срочному делу.
На следующий день в газетах выходит сообщение о создании Комиссии по вопросам искусства, в которую входят Горький, Бенуа, Петров-Водкин, Рерих, Шаляпин и другие знаменитости. Против «диктатуры» звезд немедленно выступают молодые художники и поэты. Они требуют проведения съезда деятелей искусств — он собирается в Михайловском театре 12 марта, председательствует профессор Владимир Набоков-старший. Больше всех бушуют театральный режиссер Всеволод Мейерхольд и молодой поэт Владимир Маяковский.
«Когда страна борется за демократический принцип, "цвет русского искусства" в обход вотума общего собрания идет к министру и остается на местах», — разоблачает коллег Мейерхольд. Маяковский требует созвать «Учредительный собор» деятелей искусств, а никакого «министерства искусств» не создавать.
Бенуа и Набоков уходят со съезда в смущении. Но все же Бенуа звонит Елене Дягилевой, мачехе Сергея, чтобы выяснить его актуальный адрес — и срочно вызвать его «вернуться в Россию для общей работы» (вероятно, и для ее возглавления). Мачеха уверена, что Сергей, конечно, согласится, ведь перед ним раскрываются огромные возможности. Сам Бенуа говорит, что ему страшно за Дягилева: «Как бы снова не испить ему горькой чаши нашей бестолковщины и всяческих интриг!»
Да здравствует дубинушка
В марте 1917 года в Риме начинается новый сезон дягилевских «Русских балетов». Когда Игорь Стравинский приезжает из Швейцарии, вся команда уже в сборе: балетмейстер Леонид Мясин репетирует, Лев Бакст и Пабло Пикассо заканчивают работу над декорациями. В римской программе «Жар-птица» и «Фейерверк». Прежде перед всеми спектаклями оркестр исполнял русский гимн — но теперь Сергею Дягилеву приходит в голову, что «Боже, Царя храни!» уже неуместно. И он в отсутствие нового гимна решает, что оркестр должен сыграть «Эй, дубинушка, ухнем» — таков в представлении Дягилева гимн русской революции. Он требует от Стравинского, чтобы тот срочно написал оркестровку, — и тот дирижирует «Дубинушкой» на всех последующих выступлениях.
Получив телеграмму Бенуа, Дягилев раздумывает недолго — и отвечает отказом. Он заканчивает работу над новой грандиозной постановкой — балетом «Парад». Музыку к нему пишет Эрик Сати, а декорации делает Пикассо. Предыдущие сезоны были у Дягилева не слишком удачными — а от этой постановки он ожидает прорыва.
«Я слишком долго работал за границей и не хочу возвращаться в Россию, — так вспоминает слова Дягилева ненавидящая его жена Вацлава Нижинского Ромола. — Меня могут спросить там, что мне нужно в этой стране, скажут, что я хочу воспользоваться преимуществами свободы, за которую людям приходилось бороться, что я усталый, старорежимный. Я не выжил бы в новой России и предпочитаю оставаться в Европе». Спустя некоторое время Бенуа согласится с другом: «Лучше пусть Сережа останется за пределами, в более благодатных странах, куда нам, пожалуй, придется эмигрировать, когда все здесь закиснет в маразме».
В России между тем тоже мучаются из-за отсутствия гимна — в театрах и на всех торжественных мероприятиях, как правило, играют «Марсельезу» — гимн Франции, который считается гимном революции вообще.
Русские композиторы рвутся написать новый гимн — его, не сговариваясь, сочиняют Александр Гречанинов, Александр Глазунов и Сергей Прокофьев. Гречанинов просит поэта Константина Бальмонта написать слова. И тот пишет такие стихи: