Михаил Зуев-Ордынец – Всемирный следопыт, 1928 № 07 (страница 20)
В одну из последующих ночей подруга чайки бесследно исчезла. Возможно, что ею полакомился филин, — парочка этих отшельников гнездилась поблизости на песчаной косе, и нередко к утру число чаек становилось меньше…
Дни холодели. Осеннее веяние чувствовалось в сердитом рокоте морских волн. По утрам причудливый узор игольчатых льдинок разукрашивал поверхность водоемов. В природе происходили коренные перемены. Часть рыбы устремилась вверх по рекам, чтобы весной снова схлынуть в море. Чайки летали большими стаями и сопровождали речной переход рыб на значительном расстоянии. Пищи с каждым днем становилось все меньше.
С севера показались многочисленные перелетные гости: утки разных пород, гуси, куличья мелюзга. Вся эта разношерстная публика останавливалась на кратковременную кормежку, а затем стаи снимались одна за другой и вдоль морского берега летели на юг. По ночам зажигался огонь маяка, лучи света расходились в разных направлениях огромными щупальцами, далеко протягивавшимися в окружающем мраке над морским простором. Свет имел неотразимую притягательную силу для птиц, он заставлял их безудержно налетать на решотку лампы маяка и бабочками кружиться вокруг башенки. После валового пролета сторож на утро подбирал сотни искалеченных и мертвых птиц…
Чайки время от времени предпринимали отдаленные разведки в открытое море.
Однажды наступила оттепель. Пасмурный осенний день застал чаек далеко от береговой линии. Происходил запоздалый ход рыбы, и птицы усердно летели над водой. Еще с раннего утра перепадал мелкий дождь, а после полудня погода резко ухудшилась. Небо заволоклось густыми тучами, усилились дождь и порывистый ветер. Несколько чаек, в том числе и знакомая нам, увлеклись погоней, отстав от остальной стаи, полетевшей к берегу.
В четвертом часу пополудни от маяка отчалил баркас. Суденышко отвозило в город людей, изучавших летом морской залив. Стрелка барометра падала, но ученые надеялись заблаговременно добраться к пристани, чтобы успеть отплыть на пароходе, который заходил в гавань лишь два раза в неделю. Предстояло пересечь пролив, что оказалось делом нелегким. Паруса сдавали и немилосердно хлопали. Ветер усилился, меняя направление, и явно становился противным. Судно сильно накренялось и вот-вот готово было зачерпнуть воды. Прошло больше часа в отчаянных и безуспешных попытках.
Бурлила и грохотала морская стихия, соленые брызги обдавали людей с ног до головы, гнулась и трещала мачта, свистело, гудело и завывало вокруг. Незаметно подкрались сумерки, и, когда решили повернуть обратно к маяку, уже стемнело.
Среди хаоса бури и вечерней мглы найти верный путь — задача нелегкая, и баркас шел по воле ветра.
— Смотрите, чайки справа! — заметил рулевой.
В полосе слабо мерцавшего желтоватым пламенем фонаря, укрепленного та мачте, появилось несколько длиннокрылых силуэтов.
— Птицы выследили рыбу, которая идет к берегу, вот они сюда и залетели, — продолжал рыбак.
Чайки следовали в том же направлении, куда двигалось и суденышко. Некоторые из них по временам садились на мачту, потом снимались и летели поблизости. От присутствия птиц людям стало веселее.
— Обратите внимание, что там такое? — послышался голос.
Правее баркаса летевшие на небольшой высоте чайки вырисовывались среди окружавшей темноты отчетливыми, ярко-белоснежными очертаниями.
— Вот кстати! Это свет маяка, — радостно пояснил рыбак, — сейчас соседний луч зацепит и нас.
Действительно, вскоре сноп света широким потоком залил судно. Так и добрались к берегу, попеременно руководясь непосредственным светом маяка или освещенными птицами…
Ночью температура опустилась ниже нуля. Образовалась гололедица. Камни, прибрежье песчаных отмелей и обрывистые уступы, обильно смоченные дождем; покрылись сплошным ледяным покровом. Оледенели снасти баркаса и корпус маяка.
Гололедица в осеннее и зимнее время считается для юга обыкновенным явлением. Она чрезвычайно неблагоприятно отражается на птицах. Перья у них смерзаются, что в сильной степени затрудняет передвижение птиц и даже лишает их возможности летать. Через сутки около маяка подобрали несколько чаек, еле живых от мороза, в том числе и окольцованную. У последней оказался на лапке отмороженный палец. Чаек продержали два дня в тепле. Затем, воспользовавшись случайно открытой дверью, они очутились на воле. Прошла еще неделя, и все чайки улетели вслед за утками и гусями.
Последние стаи птиц проносились мимо маяка. Они покидали страну до следующей весны, когда мощные излучения солнца растопят снежные равнины и ледяные поля, пробудят свежее дыхание новой жизни, а ласковое море снова станет нежить вкрадчивыми каскадами волн прибрежные отмели и утесы…
Прощальные клики лебединых призывов растаяли серебряной трелью в холодном октябрьском воздухе…
Нелегкое дело — борьба за существование в суровых условиях зимы! Стаи следовали морским побережьем с длительными остановками там, где находилась кормежка. Чаще всего питались падалью, выброшенной морем.
В устье большой реки чаек неожиданно застала метель. Птицы укрылись под правый нагорный берег. Снег шел долго, намело большие сугробы. Стоял сильный мороз. На реке образовались широкие полыньи, рыба ушла на дно. Чайки перед тем ничего не ели, и многие из них погибли от голода. Улетели дальше только наиболее крепкие и здоровые.
Окольцованной чайке посчастливилось разыскать нескольких окоченевших от бескормицы и холода грачей. Полузанесенные снегом трупы поддержали силы оставшихся птиц.
Чайка с кольцом благополучно перенесла зимние невзгоды. Она посетила ряд приморских стран, почти достигла Малой Азии, и весной опять вернулась к месту прошлогоднего гнездовья с остальной колонией чаек…
А дальше?
В Ленинградском музее, в коллекции птиц Приазовья под № 127 каталога отмечен экземпляр чайки. Этикетка гласит: «Найдена мертвой среди ракушняка на солонцах лимана, в 45 километрах к северо-востоку от маяка. В зимнем оперении. Дата: 7/ХI».
На лапке с отмороженным пальцем имеется алюминиевое кольцо № 4702 «Б». При каких условиях птица погибла, осталось невыясненным, так как всякие следы насильственной смерти отсутствовали…
КРОКОДИЛЫ-ЛЮДОЕДЫ
Только два дня назад я принял управление областью. Передо мной лежит целая страница прошлогодних цифр, как бы взывающая ко мне пустым местом в конце удостоверить их правдивость. Все долгие часы после жаркого полудня я боролся с этими цифрами, прекрасно сознавая, что нет никакой возможности убедиться в их правильности. Единственное, что мне оставалось сделать, — это поставить свою подпись и положиться на счастливый случай.
В ту минуту, когда я собирался подписать бумагу, делавшую меня ответственным за много сотен тысяч рупий[45]), появился конторщик Хэд Клерк.
Небольшого роста, тщедушный, очень бледный и болезненный, Хэд Клерк имел умное и выразительное лицо. Он знал наизусть все пункты любого закона и больше всего любил цитировать их полностью. Он был неоценимым сокровищем, но в то же время самым нудным человеком.
— Сэр, — сказал он торжественно, смотря на меня поверх своих золотых очков, в то время как я окинул его недовольным взглядом, — речь идет о вознаграждении за убитого крокодила…
Я отложил в сторону ручку. «Крокодил» звучал гораздо интереснее, чем «цифры».
— Разве за крокодила выдается вознаграждение? — спросил я, будучи совершенным невеждой в подобных делах. Я принял управление областью только два дня назад, а в той области, которою» управлял раньше, крокодилов не водилось.
— Что касается награды, то она выдается во всех случаях, — провозгласил Хэд Клерк, как всегда, медленно вдумываясь в слова и развязывая красную тесьму, которой были стянуты бумаги. — Единственный вопрос, который вы должны разрешить, — это размер вознаграждения…
Я занимался многими делами в течение своего пятилетнего пребывания в Индии, но мне никогда не приходилось решать вопроса о качествах или недостатках крокодила. Я высказался в том» смысле, что, прежде чем вдаваться в дальнейшее обсуждение вопроса, недурно было бы осмотреть спорный предмет.
— Он ожидает вашего осмотра, сэр на веранде дома, — ответил Хэд Клерк и мы тотчас же отправились на исследование.
На Востоке толпа собирается очень быстро, и во дворе уже виднелось море человеческих голов. Каждый старался проложить себе дорогу и посмотреть хотя бы одним глазком на огромное чудовище, которое лежало на ступеньках веранды. Оно было длиною в четыре с лишним метра. Возле крокодила стоял гордый шикари[46]) — герой сегодняшнего дня, убивший крокодила из допотопного ружья, которое являлось более опасным для самого стрелка, чем для намеченной жертвы.
Впервые я видел так близко крокодила, и его ужасное уродство восхитило меня, так же как, повидимому, приводило в восторг толпу туземцев. Огромная пасть была широко открыта и в таком положении удерживалась вставленной в виде подпорки палкой, напоминая положение, которое крокодил принимал много раз в жизни, когда готовился схватить намеченную жертву, наводя на нее безумный ужас и сознание полной беспомощности. Своим огромным грязно-коричневым телом, с короткими растопыренными лапами и длинным зловещим хвостом, крокодил вызывал отвращение. Желто-бледная кожа, покрывавшая нижнюю часть его туловища от шеи до хвоста (которая при хорошей выделке дает такую прекрасную, известную под названием «крокодиловой» кожу), дополняла его отвратительный вид.