Михаил Зуев-Ордынец – Сказание о граде Ново-Китеже (страница 16)

— Чека!

— С пудом! — веселился один.

— Голь! — мрачнел другой.

Азарт захлестнул сторожей; они и о пищалях-рушницах забыли, беспечно прислонив их к стене.

— Хороша службишка, сидячая да лежачая. Знай кости бросай! — сказали насмешливо из толпы посадских, стоявших около крыльца.

— Отзынь, волк, собаки близко! — огрызнулся проигравший стрелец.

А удачливый сказал назидательно:

— Попробуй послужи! Всегда у стремени посадника, и днем и ночью!

— И днем и ночью у поварни посадника. Так вернее будет, — проворчал громко Будимир.

— Знамо! — захохотали в толпе. — Кажин день щи с убоиной жрут, чаркой запивают да спят как резаные. Служба!

— А ну брысь, вшивые сермяги! — вскочил, хватая пищаль, проигравшийся стрелец.

Посадские не спеша отошли от крыльца. Напоследок все же крикнули с угрозой:

— На это вы горазды, народу пищалями грозить! ан ладно, сочтемся как-нибудь и за старое, и за новое, и вперед за пять лет!

— Кто эти люди, зачем они к посаднику пришли? — тихо спросил капитан Будимира.

Кузнец приветливо улыбнулся.

— Люди тут разные, а дело у всех одно. Плакаться будем, просить будем освободить от Ободранного Ложка, от добычи белого железа. Эти вот — пахотные мужики из таежных деревень и заимок. С хлебушком бедуют, а их с пашни на белое железо гонят.

Услышав разговор, к кузнецу и капитану подвинулся ближе пахотный, в рубахе из небеленого холста, в дерюге и в лаптях из ивовых прутьев.

— Было бы нам солнце красное, да дождик, да вёдро во благовремении. Будет и хлебушко. А до прочего нам дела нет. На кой ляд нам твое белое железо? А посадник лютует на нас!

— Истинно! — подтвердил Будимир. — Народ на двор посадничий идет, аки пророк Даниил в львиный ров… А энти вон бортники дикий мед в тайге из дупла выламывают, а рядом с ними хмелевщики, что хмель в лесу дерут. Без хмеля и меда детинские неразымчивы. И все с подношениями. Видишь кадушки и короба? Чуть далее, те рыболовы с озера, ершееды, жуй да плюй! На Светлояре нашем промышляют.

У ног рыбаков лежали на рогожах огромный усатый сом и широкие, как подносы, лещи.

— А ваше подношение? — спросил кузнеца с любопытством Виктор.

— Вот мое подношение! — взмахнул Будимир огромными кузнечными клещами. — А мало будет, кувалдой в лоб!

— Добро! — весело сказал Птуха. — Так держать, браток!

— А эти кто? Погляди. Витя, погляди, — потянул Сережа брата за рукав. — На Кожаного чулка похожи. Верно?

Сережа показывал на двоих худолицых, с темной кожей, с блестящими зоркими глазами. Они выделялись своей одеждой, короткими безрукавными кафтанами-лузанами из звериных шкур мехом наружу, штанами из ровдуги, поршнями из кабаньей кожи с высокими, до колен, гетрами из ровдуги же, похожими на кожаные чулки, и шапками из рысьего меха. Только эти двое пришли в Детинец с оружием: черными луками из мореного дуба с желтыми, прозрачными тетивами из медвежьих жил. Были у них и рогатины с широкими железными лезвиями на толстых ратовищах.

— Лесомыки это, — объяснил Сереже Будимир. — По тайге мыкаются и зверя всякого промышляют и под деревом стоячим, и под колодой лежачей. В тайге и живут, в сузене глухом.

— А пошто не жить? — сказал добродушно один из лесомык. — Лес — божья пазуха. Кого хошь напоит и накормит, ежели ты с умом и силенкой тебя бог не обидел.

Силенкой лесомыка не был обижен. Мощное, цепкое, жилистое, звероватое было во всем его плотно сбитом теле:

— А ты погляди-ка, малец, какое подношение они посаднику приволокли, — подтолкнул Будимир Сережу к охотникам. — Видал такую диковину лесную?

На разостланной медвежьей шкуре лежал дикий кабан, Матерый секач.

Из длинной пасти с кривой губой торчали страшные, изогнутые острые клыки. Блестела на солнце щетина, твердая от смолы, черная на боках, рыжая под горлом и на брюхе.

— Здоровенный, язви его! — похвалил капитан, сам опытный охотник. — Не иначе, одинец[13]. С таким не шути. Силен ты, брат, — улыбнулся он охотнику.

— Знамо, силен! — гордо, со спокойной силой ответил лесомыка. — Народ у нас могутный и породный. Леса непроходимые да болота породу нашу сохранили. И край наш дивно богатый и хлебушком, и медом, и рыбой, и зверем.

— Всего нам господь дал, — вздохнули в толпе, — только счастьем обделил.

— Погоди-ка, друг, а ведь я тебя в тайге видел, — сказал вдруг Ратных, приглядывавшийся к охотнику, и выдернул из его берестяного колчана стрелу. — Признавайся, это ты в меня в тайге стрелял? Такую стрелу я уже видел! Как нашли вы нас?

Лесомыка смутился, ответил тихо:

— Эва! Вы на всю тайгу шумели, о каждый пенек спотыкались. Ты-то тихо ходить умеешь, а эти, — кивнул охотник на летчика и мичмана, — как медведи ломились. Тебя мы последним нашли,

— И в город побежали, и стрелецкую облаву на нас наслали?

— Приказ у нас от посадника строгий: всех сумнительных людей имать, — виновато потупился охотник. — Не обессудь, мирской, подневольные мы.

— Ладно, язви тебя. Мы не сердимся. А как зовут тебя?

— Пуд Волкорез меня кличут, — охотно ответил лесомыка.

— А я Сережа Косаговский, — подошел к нему Сережа, протягивая руку. И, подумав, добавил: — Из двенадцатой школы, имени Крупской. Я хотел вас спросить: вы и на медведей охотитесь? — заинтересованно указал он на медвежью шкуру.

— И медведя валил, сыне. Вот она, рогатина-то. Лишь бы рука не дрогнула и нога не посклизнулась.

— А если дрогнет? — доверчиво поднял Сережа глаза на охотника.

Стоявшие вокруг люди засмеялись, улыбнулся и лесомыка.

— Тогда, сыне, медведь-батюшка с тебя шапку снимет вместе с волосами и с кожей.

— Надо же! — сказал Сережа.

— Медведь на тебя сам не полезет, — сказал Будимир. — Ты другого зверя бойся!

Волкорез хитровато прищурил глаза и, глядя на верхние окна посадничьих хором, сказал понимающе:

— Про рысь говоришь, что наверху живет? Самый подлый зверь! Сверху падает и терзает, опомниться не дает!

— Вот то-то что сверху! — заговорила, заволновалась толпа посадских, и все задрали головы, глядя с ненавистью на окна хором. — Вся рысья повадка… Капкан хороший нужен!

— Дубина хорошая!.. Да топор!

— Цыц вам, мужики-горланы! Галдят, как галки на пожаре! — раздался вдруг властный голос.

3

С верхней площадки крыльца презрительно и скучающе смотрел на толпу красавец и щеголь, стройный, тонкий в талии, белозубый, белолицый и нежно-румяный. Усы мягко пушились, небольшая бородка ласково курчавилась.

«Оперный опричник! Драматический тенор!» — подумал Косаговский, почувствовав вдруг острую неприязнь к этому щеголю.

И одет был красавец по красоте своей: в темно-зеленый бархатный кафтан, малинового цвета атласные штаны, заправленные в мягкие чедыги, сапожки из желтого сафьяна на высоких красных каблуках с серебряными шпорами. Рукоять длинной тонкой сабли искрилась драгоценными камнями, а в ухе посверкивала изумрудом золотая серьга. Так казалось неопытному глазу, а капитан видел, что все это грубая подделка: на сабельной рукоятке фальшивая бирюза, граненые цветные стекляшки, в серьге тоже блестит зеленое бутылочное стекло.

А в щеголе и красавце этом капитан узнал стрелецкого голову Остафия Сабура. Он чванился и красовался взглядами лапотников и сермяжников пестрый, яркий, напыщенный, как индюк, пытающийся выдать себя за жар-птицу. Но была в нем какая-то звериная гибкость, готовность в любой миг взвиться и обрушиться на врага.

Остафий взмахнул белой, холеной рукой и сказал лениво:

— На базар пришли груши-дули продавать? Сей минут выйдет на крыльцо, на мирских пленников поглядеть, дочь посадника. Невместно ей ваши непотребства слушать. Нишкните!

Потом, открыв дверь в хоромы, он сказал, улыбаясь томно:

— Жалуйте, Анфиса Ждановна!

На крыльцо, стыдливо потупившись, вышла стройная девушка.

Она не сразу подняла голову, и видны были только ее светлые волосы, убранные под сетку из пряденого золота. А когда подняла лицо, Виктор удивился. При белокурых волосах брови у нее были, как в песне поется, что черный соболь, а глаза серые, искренние, добрые и глубокие, дна не видать. Но мало что-то радости в этих глазах, а была в них затаенная скорбь и надломленность. Маленький, тугой ее рот, казалось, не смог бы улыбнуться, столько в нем было грусти. Сарафан из красного китайского шелка с белыми цветами магнолии делал ее, тоненькую, нежную, чистую, похожей на цветок среди уродливых, угрюмых, обгорелых пней, среди грязных лохмотьев и неприкрытой нищеты, столпившейся на посадничьем дворе.

Косаговский смотрел на нее неотрывно и ошеломленно.