Михаил Зощенко – Собрание сочинений. Том 1. Разнотык. Рассказы и фельетоны (1914–1924) (страница 66)
Нибельмесов отложил в сторону газету и подмигнул посетителю.
— Ничего-с... Маненечко будто потише...
— Да ну? — удивился посетитель.
— Ей-богу-с, правда... Маненечко будто потише. Не иначе это как, без сомнения, после ноты. После, то есть, английской ноты чересчур иная политика пошла.
— Будто?
— Ей-богу-с... Иная политика. Полный сдвиг намечавши. Под давлением, скажем, Англии.
— Гм, — сказал посетитель, — в чем же сдвиг, например?
— Сдвиг, — сказал Нибельмесов. — Во всем сдвиг. То есть, куда ни посмотришь — сдвиг. Скажем энто — метрическая система. У нас фунты и у них фунты... Им и обидно. Распорядились, чтоб не было. Дескать, путаница.
— Ну, это пустяки вы говорите! — усмехнулся посетитель.
— Не пустяки, — сказал Нибельмесов. — Нам пустяков нельзя говорить. Мы обдумываем. А ежели, к примеру, энто пустяки... Взять леригию. Опять сдвиг. Даже чересчур большой сдвиг в сторону верующих. Насупротив Казанского собора чего там делается, а?
— Насупротив?
— Да-с, насупротив... Насупротив, гражданин, вся территория цветами обсажена... Клумбы-с... Уважение к верующим и к леригии. И, так сказать, внимание к православному храму. Мы энто узнавали, кем, дескать, обсаживаются клумбы, каким, то есть, органом. Говорят — от города. Казна, то есть, государство, обсаживает.
Посетитель засмеялся.
— Ну, это тоже пустяки, — сказал посетитель. — Какой же это сдвиг? Пустяки...
— Хм, — обидчиво усмехнулся Нибельмесов, — и это, по-вашему, пустяки! Уважение к православным храмам и к территории — пустяки... Хм. Ну, пущай. Ежели энто не сдвиг, то и пес с вами... Пейте втихомолку. Не беспокойте людей расспросами...
— Да вы не сердитесь, — сказал посетитель. — Я не хочу вас обидеть...
— Мы не обижаемся, — сказал Нибельмесов. — Чего нам обижаться. У нас заведение... А уж ежели говорим сдвиг, то сдвиг... Мы обдумываем... К примеру сказать, заведение у нас... Раньше чересчур множество людей ходило — осматривать. Комиссии там, инспекции. Какие, дескать, у вас выходы — антипожарные или как. Почему, дескать, плевки наплеваны на полу или, скажем, в смысле эксплуатации подростков. А теперь — чисто... Не шнырят больше. Энто тоже не сдвиг будет? Хм... Вот у меня, скажем, Лешка в мальчиках служит. Он хоша мне и сродственник, и личность у него, имейте в виду, взрослая, а он, сукин сын, подросток. Ему пятнадцать лет... Эй, Лешка, подойди к гражданину.
К прилавку подошел парнишка в переднике.
— Чего надоть? — сказал Лешка.
— Вот, — сказал Нибельмесов, — взгляните на личность. А? Взрослая личность? А он, стерва, подросток. Хоша у него голос — бас. Скажи, Лешка, — «а»...
Лешка высморкался в передник и сказал — «а».
— Видали! — сказал Нибельмесов. — А он подросток... В иное время комиссия бы мне за него пузо вспорола и кишки бы по ветру выпустила, а нынче — тишина. Потому — сдвиг. Английское давление намечается... Пойди, Лешка, принеси гражданину холодненького.
Посетитель допил стакан и раскрыл портфель.
— Хватит, — сказал посетитель. — Теперь, почтеннейший, поговорим о делах... Я — инспектор района... Мне поступили сведения о том, что вы эксплуатируете подростка.
Иван Егорыч Нибельмесов тихонько охнул и раскрыл рот.
Молитва
Прошлое лето, ночуя в одной деревне у знакомого мужика, я слышал, как молилась баба.
Когда в избе все стихло, баба эта босиком подошла к образу, встала на колени и, часто крестясь, зашептала:
— Спаси и помилуй меня, мати пресвятая Богородица, я живу в крайней избе на селе.
Бабка долго крестилась и кланялась, просила себе всяких милостей и всякий раз указывала свое местожительство: крайняя изба на селе.
— Бабка! — сказал я, когда та кончила молиться, — а бабка! Изба-то ваша разве крайняя? Крайняя изба рядом.
— Нету, — сказала бабка. — То не изба вовсе, то — банька. Бог-то знает.
— Все-таки, — сказал я, — может, бабка, путаница произойти... Если неправильный адрес.
— Ну? — спросила бабка.
Она подошла к образу, снова встала на колени и сказала:
— Спаси и помилуй меня, мати пресвятая Богородица, я живу в крайней избе на селе, а рядом банька.
Бабка стукнула головой об пол и пошла за занавеску спать.
Горькая доля
Дорогая Капочка!
Итак, я жена Подподушкина. Жена знаменитого художника Сергея Подподушкина. Я счастлива неимоверно! Целые дни мы с Сергеем витаем в разных мечтах и фантазиях. Я живу в каком-то заколдованном мире. Мне даже странно, что, кроме меня и Сергея, существуют какие-то люди, происходят какие-то революции, какие-то извержения Этны[181]... Я живу, как сказочная нимфа. Сергей называет меня ярким пятном на фоне своих идеалов.
Дорогая Капочка! Посылаю тебе мой новый адрес. С Сергеем я разошлась.
По правде сказать — я очень тому рада. Конечно, все эти фантазии и грезы хороши, но они недостойны для развитого человека.
Дорогая Капочка, ты можешь поздравить меня — я выхожу замуж за известного хирурга Деримбасова. Я всегда увлекалась медициной. Это такая жуть — разбираться в человеческом организме. Только подумать, что тут, за покровом кожи, протекают какие-то жилки, двенадцатиперстная кишка, бронхи, ребра... Ах, это так величественно и глубоко! До знакомства с Деримбасовым я никогда не думала, что у меня есть какая-то двенадцатиперстная кишка. Я счастлива неимоверно.
Дорогая Капочка!
За Деримбасова я не вышла замуж. Это целая история. Видишь ли, Деримбасов лечил одного инженера, делал ему удаление аппендицита. Он теперь страшно мной увлекся. Мы на днях уезжаем с ним на Волховстрой[182]. Он там ставит какой-то, знаешь ли, кессон[183]. Ах, это так величественно — ставить кессон! Я счастлива неимоверно.
Дорогая Капочка!
Прости, что давно не писала. Произошла такая масса событий. Ни на какой Волховстрой я, представь себе, не ездила. То есть я перед отъездом встретила одного знакомого, Левушку Шишмана, который с детства мной увлекался. Я счастлива неимоверно.
Хорошо, что я не поехала на этот дурацкий Волховстрой. Ну что бы я там делала? Я даже не знаю, что такое кессон... А Левушка очень, очень мил. Он буквально носит меня на руках и одевает, как перышко. Наши дела ничего. Мы немножко работаем на валюте и немножко на картинах. Конечно, наши дела могли быть и лучше, но ты сама понимаешь, можно ли сейчас работать при большевиках. Большевиков я ненавижу всеми фибрами.
Дорогая Капочка!
Оказывается, Левка был арестован не за спекуляцию, а за взятку. Это уж, знаешь ли, свинство с его стороны. Если правительство борется против взяток, то это, выходит, государственное преступление. Мне его ничуть не жаль. Ваня говорит, что это дело пахнет строгой изоляцией. А на мой взгляд, если это государственное преступление, то это даже мало.
Ах да! Я тебе забыла сказать, что Ваня — это, знаешь ли, один агент. Он очень отзывчивый и симпатичный. Он сразу стал ко мне приходить, и мы подолгу беседовали с ним о политике и вообще о социальных идеях. Я счастлива неимоверно. Ах, это так грандиозно и так величественно — эти социальные идеи! Я фашистов ненавижу всеми фибрами. Советую, Капочка, и тебе ненавидеть.
Речь, произнесенная на банкете
Дорогие друзья, вот сейчас, когда мы собрались здесь тесным товарищеским кружком, позвольте мне, старому вашему начальнику, убеленному сединами, сказать несколько слов о взятке...
— Просим! Просим! — закричали собравшиеся.
— Дорогие друзья, — сказал начальник, слегка покачиваясь, — нет ничего хуже этого преступления. Убийство, превышение власти — ничто в сравнении с этим злом. И будь в моей власти — я бы ввел самые ужасные казни. Колесовать, сжигать на кострах, четвертовать — вот, по-моему, достойная кара за преступления... Но тут я должен оговориться. Окидывая взглядом современность, мы видим, что взятка бывает двух видов — денежная и натуральная. Денежная, конечно, приятней... То есть, позвольте, что ж это я такое говорю? Да, так денежная взятка, я говорю, удобней. Если хотите, портативней... С точки зрения преступника... Этакий, представьте, нэпман к вам является... А вы руками — не могу, дескать, и не просите, уважаемый товарищ...