Михаил Зощенко – Собрание сочинений. Том 1. Разнотык. Рассказы и фельетоны (1914–1924) (страница 45)
Дидюлин ему и советует:
— А вы, — говорит, — гоните ее, и разговор весь.
Вот генерал и согласился.
Приходит циркачка на другой день, а Дидюлин:
— Пущать, — говорит, — не велено. Иди, — говорит.
— Как же, — говорит, — не велено? Если генерал от меня в полном восхищении?
— Ну, — говорит Дидюлин, — это вам как угодно. Приказано гнать в шею.
Как услышала циркачка такие слова — затряслась. Визжит в три горла. Даже соседи заинтересовались.
— Кто это, — спрашивают, — визжит в три горла?
А циркачка:
— Передайте, — кричит, — генералу, что я ему, курицыну сыну, за такое нахальство голову вырву при первой встрече.
Покричала еще циркачка и ушла.
А очень тут испугался генерал. В комнате у себя заперся, шторку опустил.
— Ну, — говорит, — брат Дидюлин, вонючий случай. Дама она настойчивая, что сказала — сделает. А если сделает, мне помереть придется. Мне, военному генералу, невозможно перенести оскорбления. Лучше, — говорит, — я из комнаты никуда не выйду. А ты ко мне никого не впускай и дверь на цепке держи.
Три дня прожил генерал в комнате, не вылезая. На четвертый день осмелел — шторку поднял и сидит у окна, обедает.
И видит — личность этакая штуковатая к окну подходит.
Человек какой-то.
И шут его разберет — не то кавказец, не то русский. На подбородок посмотришь — кавказец. Подбородок пикой. На нос взглянешь — безусловно русский. Нос обыкновенный русский, крылечком выступает.
Тут и генерал заинтересовался таким смешением, из окна высунулся, вместо того, чтобы шторку опустить.
А тот ближе подходит.
— Здравия, — говорит, — желаю. Имею, — говорит, — к вам очень много чувств, дайте, — говорит, — за мои чувства тарелку супу. Я вам за едой дельце расскажу.
Генерал испугался.
— Вы, — говорит, — ко мне не подходите близко и в лицо не дуйте — я военный, генерал Танана, и мне это оскорбительно. Говорите на почтительном расстоянии.
— Ах, — говорит, — так! Ну, так извольте. После этого вы мне прямой враг. Вы не смотрите, что нос у меня обыкновенный, нос этот мне от матушки достался, а я настоящий гордый лезгин и за честь женщины всегда вступлюсь. Объявляю вам, надменному генералу, что если вы не удовлетворите капиталом обиженную мамзель Зюзиль, так она оскорбит вас действием публично. А что до меня, то заявляю: выжимаю левой рукой три пуда, рука у меня тяжелая. Были даже смертельные исходы.
И ушел.
Генерал сомлел, шторку опустил, сидит и трясется. Дидюлина зовет.
— Ну, — говорит, — брат Дидюлин, вонючий случай. Делу дан неприятный оборот. Что делать, я и ума не приложу. Чувствую только, что живым мне теперь не быть. Ну, ударит она при публике — мне крышка, стреляться нужно. А если капитал ей дать, то опять-таки — какой капитал? Мало дашь — все равно ударит. Много дашь — передашь еще. Жалко. Погиб я теперь, Дидюлин. Погубила меня веселая жизнь.
А Дидюлин ему и говорит:
— А вы, — говорит, — дайте ей три катеньки[136] и еще пообещайте, а там видно будет. Может быть, мы соберемся, да и в сторону.
Генерал вынул три бумаги.
— Ладно, — говорит, — беги. Это ты прелестно придумал.
Вот Дидюлин и побежал.
А надо было так случиться, что, не доходя циркачки, армянская полпивная была. Духан, одним словом.
Вот Дидюлин бежит, деньги у него между пальцами шуршат и думает он:
«Не малюсенькие, — думает, — деньги, мать честная! Зайти, что ли, выпить стаканчик? С циркачки и двух бумаг больно хватит».
Вот он и зашел. Выпил и еще выпил и все на свете забыл. Гуляет на все сто рублей.
А генерал у окна сидит и природой любуется. Только проходит час и два. Дело к вечеру. Нет Дидюлина.
Вот генерал и думает:
«Затекли ноги. Пройтись, что ли, по улице?..»
Вышел он на улицу — хорошо. Идет по улице — превосходно. Видит — парк.
«Зайду, — думает, — в парк. Волков бояться — в лес не ходить».
Зашел в парк. Кругом духовая музыка.
Вот генерал и сам не заметил, как за столик сел... Потребовал себе еды. Сидит, кушает, музыкой восхищается.
«Ну, — думает, — ничуть не страшно».
Только вдруг видит: циркачка идет и лезгин рядом.
«Неужели, — думает генерал, — мало ей трех катенек?»
А циркачка подходит к столу.
— Что, — говорит, — не узнали, генерал?
— Нет, отчего же, — отвечает генерал, — узнал, машер, машер... И того, — говорит, — лезгина узнал. Очень симпатичная личность.
— Ах, — говорит циркачка, — личность?
И с этими словами генерала по сухонькой щеке наотмашь.
Упал генерал в траву и лежит битый в тревожной позе. А лезгин схватил скатерть, сдернул — все бланманже[137] на пол рухнуло.
Захохотали они оба и ушли.
Стали тут курсовые подходить толпами.
Собрали генерала с травы, положили на скатерть и домой отнесли.
К ночи Дидюлин домой явился пьяный. Пришел к генералу.
— Так и так. Прогулял денежки.
Ничего ему генерал на это не сказал, только кивнул головой.
— Подай, — говорит, — сюда огнестрельное оружие.
Дидюлин, пьяный, оружие подал и к себе.
Спать сразу свалился. Только на утро вскакивает, вспоминает все. «Ну, — думает, — помер генерал. Вечный покой». Вбегает в комнату, смотрит: сидит генерал на кровати и тоненько так смеется. Весело.
— А, — говорит, — брат Дидюлин! Я, — говорит, — на тебя не сержусь. Они хитры, но и я хитер. Если бы лезгин меня ударил, то да — я бы застрелился. Ну, а тут актриска ударила. Баба. А баба не считается... Ах ты, дураки какие!
На другой день генерал и Дидюлин уехали.
А в дороге покушал генерал через меру и помер от дизентерии.
Последний барин