Михаил Жебрак – Пешком по Москве – 2 (страница 2)

В этот день у Эйнема пекли пироги. Византийские. Пышные. Сдобные. Петербуржцы, на что уже были брюзги, А и те говорили: в Москве пироги — Чудеса в решете! Бесподобные!..

Я не ровесник поэта Дона-Аминадо, но тоже помню, как речной бриз разносил по Острову теплые конфетные запахи, ведь кондитерская фабрика работала на набережной до 2007 года. Производство перевели на окраину, и сегодня в шоколадном и карамельном цехах лофты.

Кондитер Фердинанд Эйнем приехал в Москву из Вюртемберга в 1850 году и сначала занимался пилкой сахара. Развернуться по-настоящему смог после встречи в 1857 году с соотечественником – талантливым предпринимателем Юлиусом Гейсом. Гейс занимался освещением Москвы, в его ведении были 9000 керосиновых фонарей и 500 фонарщиков. Работа, согласитесь, менее творческая, чем выпуск сладостей. Гейс и Эйнем объединились и открыли паровую шоколадную фабрику, со временем ставшую лучшей и крупнейшей в России. Корпуса кондитерской фабрики, спроектированные архитектором Александром Калмыковым, не испортили вида Москвы, они были достаточно живописны (Берсеневская наб., 4, 6, 8, 12, 14). В 1911 году архитектор Калмыков построил на набережной последнее здание комплекса – административный корпус (Берсеневская наб., 6, стр. 1).

На фабрике Эйнема была самая высокая зарплата в кондитерской промышленности. Начинали с 20 рублей в месяц и повышали каждый год на 2 рубля. Были доплаты на жилье, стирку, бани. Проработавшим 25 лет полагалась пенсия. При фабрике открыли столовую, общежитие, библиотеку, швейную мастерскую.

Москвичи оценили высокое качество продукции фабрики. Эйнем не только сам был талантливым кондитером, но и привлекал грамотных специалистов. Так, в цехе английских бисквитов работали английские мастера. Также важнейшей составляющей успеха была реклама. Пожалуй, реклама фабрики Эйнем была самой интересной в дореволюционной России. И тут уж руку приложил компаньон Гейс, недаром он увлекался художественной фотографией.  Мы не ощутим вкус шоколада «Боярский» XIX века, а вот рекламные ходы оценить можем. Прекрасные подарочные коробки, обтянутые шелком, бархатом, кожей. Для фабрики писал музыку свой композитор, и покупатель вместе с карамелью или шоколадом бесплатно получал ноты «Шоколадного вальса», «Вальса-монпансье» или «Кекс-галопа». В конфетах и шоколадках были вкладыши: детские игры, географические карты, викторины.

По сладостям фабрики Эйнем можно было изучать историю, географию, ботанику. Некоторые находки, например конфеты «Ну-ка, отними!», пережили столетия:   

Добыл я плитку шоколада,    И мне товарища не надо.    Пред всеми говорю людьми:    «Съем всю. А ну-ка, отними!»  

В коробки дорогих конфет вкладывали фирменные салфетки и щипчики для сладостей. А собравшему десять этикеток высылали наборы футуристических открыток «Москва будущего». Над Москвой даже парили аэростаты с рекламой фабрики «Эйнем». После Октябрьской революции фабрику переименовали в «Красный Октябрь», и сейчас над дореволюционными цехами видна вывеска «Красного Октября», но и она уже стала историей…

Со стороны канала к корпусам кондитерской фабрики «Эйнем» примыкала Вторая городская электростанция – ГЭС−2 (Болотная наб., 15, корп. 1). Ее построили в 1907 году для обеспечения электричеством городского транспорта и одно время называли Трамвайной. На строительство и оборудование Трамвайной станции городская казна потратила 2,1 миллиона рублей. Архитектор Василий Башкиров украсил длинный корпус машинного зала высокой башней с часами, и электростанция стала похожа на костел. После строительства рядом в 1931 году Дома правительства его отапливали теплом станции, а один из котлов ГЭС-2 перепрофилировали для обеспечения паром прачечной Дома правительства. В момент написания этой книги здание электростанции перестраивают для создания арт-пространства.

Вид Берсеневской набережной от храма Христа Спасителя, 1884 год.

Вдоль основного русла Москвы-реки за кондитерской фабрикой стоят палаты боярина Кириллова (Берсеневская наб., 20). «Берсень» по-старинному – «крыжовник», отсюда и название – Берсеневская набережная. С XII века на этом месте разводили сады с кустами крыжовника, малины, яблонями. Думный дьяк Аверкий Кириллов как раз и заведовал царскими садами. Палаты – редкий в Москве образец здания в стиле барокко. Так начали строить при Петре Первом. Для этого времени характерен ступенчатый голландский силуэт дома, с завитками-волютами и круглым окном.

Реконструкция – ГЭС−2, Болотная наб., 15, корп. 1.

Фасад здания перестроили в 1711 году при следующем владельце, дьяке Оружейной палаты Александре Курбатове. Но если обойти палаты, то можно увидеть, что по-западному сделан только фасад, по бокам палат сохранились сочные украшения XVII века в стиле русского узорочья. Считается, что изразцы на доме Кириллова – одни из первых в Москве. Хозяин палат Аверкий Кириллов мог позволить себе такие хоромы: он не только заведовал кремлевскими огородами, но и занимался торговлей, варкой соли – был гостем, то есть крупным богатым купцом. А затем получил чин думного дьяка и служил в разных приказах, так в XVII веке назывались министерства. Побывал ли царь в этих палатах на набережной – неизвестно, но мог: осматривал царские огороды за рекой и зашел на двор к думному дьяку. Ведь Алексей Михайлович первый начал ослаблять строгость московского дворцового этикета. Он нисходил до шутки с придворными, ездил к ним запросто в гости, приглашал их к себе на вечерние пирушки, поил, близко входил в их домашние дела. Писал своим придворным утешительные письма в случае семейного горя. Умение понимать положение других, принимать к сердцу их горести было одной из лучших черт в характере царя.

Аверкий Кириллов был убит стрельцами во время бунта 1682 года, в обвинении написали: «Великие взятки имал и налогу и всякую неправду чинил». Аверкия похоронили при храме рядом с домом. На своем дворе думный дьяк Кириллов поставил в 1656 году Никольскую церковь. С палатами хозяина ее когда-то соединяла крытая галерея на уровне второго этажа. Глядя на это строение, понимаешь, почему стиль впоследствии назвали русское узорочье. Церковь напоминает богато расшитую русскую рубаху. Кровли такой сложной формы, как на крыльце и крытой паперти Никольского храма, я больше нигде не встречал. А вот огненное завершение – костер килевидных кокошников вокруг барабанов – традиционный для царствования Алексея Михайловича элемент. Так как дом стоит вплотную к церкви и даже одно время соединялся с ней крытым переходом, то принято считать, что это домовый храм. Но историки напоминают, что при храме было кладбище, а это значит, храм приходской. Ведь город рос, и в XVII веке в Берсенях стояли уже не только царские сады, но и дворы чиновников, купцов, военных.

Палаты Аверкия Кириллова, Берсеневская наб., 20.

Здание электростанции прекрасно видно с Патриаршего моста, а вот палаты боярина Кириллова лучше обойти по кругу, с моста вы увидите только купола Никольского храма. Двор Кириллова примыкал к складским корпусам казенного винно-соляного двора – с Корчемной конторой и аустерией. Отсюда отпускали казенное вино в московские трактиры. Когда отменили государственную винную монополию, помещения стали сдавать для хранения товаров. На месте склада в 1931 году возвели огромный жилой дом.

Дом на набережной, Серафимовича ул., 2.

Это первое крупное сооружение советской власти во многом показательная стройка. Когда правительство во главе с Лениным в 1918 году переехало в Москву, ответственных работников расселили в Кремле, центральных гостиницах «Националь», «Метрополь», «Петергоф» и нескольких больших доходных домах. Но квартир для чиновников все равно не хватало, и приняли решение построить жилой комплекс для руководящих работников – сотрудников ЦИК и СНК, высших органов власти Советского Союза. Официальное название постройки – Первый Дом Советов. Но после выхода в 1970-е годы романа «Дом на набережной» писателя Юрия Трифонова этот комплекс иначе как Домом на набережной не называют. В доме 24 подъезда и 505 квартир. В 1931 году это был самый большой и самый высокий жилой дом в Москве, к тому же с полной городской инфраструктурой. Жильцы могли пользоваться клубом с залом на 1300 мест, кинотеатром на 1500 мест, спортивным залом. На первых этажах комплекса открыли магазины, прачечную, парикмахерскую, сберкассу, отделение связи, детский сад и ясли. В столовой жители дома бесплатно питались. А во дворах стояла снеготопка и мусоросжигающая печь. Архитектором дома выступил Борис Иофан, получивший архитектурное образование в Италии. Но не ищите на фасадах отголосков Ренессанса, здание крайне аскетично, новой эпохе соответствовал стиль конструктивизм. Иофан хотел покрыть дом штукатуркой с красной гранитной крошкой для переклички с Кремлем, но денег на дорогое покрытие не выделили, и дом оказался серым.

В основном квартиры были четырех– и трехкомнатные, самые большие расположены в выходящих на реку подъездах. Мебель проектировала также архитектурная команда Бориса Иофана.

В 1935 году в Доме на набережной числилось 2600 жильцов – 700 членов правительства и члены их семей. Их обслуживали 800 дворников, маляров, вахтеров, прачек, плотников, полотеров… 30-е годы XX века не только время возведения первых огромных зданий новой социалистической столицы, но и годы большого террора. Строительство дома для руководящих работников курировал глава ОГПУ Генрих Ягода. Здесь были оборудованы помещения для подслушивания и конспиративные квартиры чекистов. 800 жильцов Дома на набережной были репрессированы: 344 расстреляны, остальные приговорены к разным срокам заключения. Детей после ареста родителей отправляли в детские дома.