Михаил Жарчев – Электрический бал (страница 43)

Князь подошёл к ней и взял за руку, которую она не отдёрнула.

– Вы верите в этого художника, Елизавета?

– Теперь уж и не знаю. А что насчёт вас?

– Всё, что я могу сказать, что здесь, в Москве, художник нам достался несколько более пьяный и угрюмый, чем, например, в Женеве или в Ницце.

– Вы, похоже, не бывали в Петербурге, Ваша светлость? – улыбнулась графиня так, что у князя оттаяло сердце.

– Вы решили снять траур?

– Да, надеюсь, моя жизнь совершит сегодня новый поворот. И ваша тоже. Как только мы закончим дело, всё можно будет начать заново. Вместе.

– Графиня, боюсь, я не могу позволить вам сделать такое с собой, вы стали слишком дороги для меня, – сказал Поль после некоторой паузы.

– Но о чём это вы говорите? – Она подняла на него тревожные глаза.

– Понимаете, Дюпре действительно страшный, страшный человек. Но не нужно гробить из-за него жизнь. Прошу, забудьте про него. Уедем вместе! Не стоит гнить в этом старом доме вместе с его выцветшими портретами. Жизнь многогранна и прекрасна! Я только сейчас это понимаю, когда коса нависла над моей шеей. Я вдруг отчётливо понял, что всю жизнь хотел чего-то не того. Что самого главного-то я, пожалуй, никогда не клал в корзину желаний. Не губите свою душу ради мерзавца!

Графиня стянула губы в трубочку, уголки её глаз опустились.

– Но как же наш уговор?

– Елизавета, боюсь, я не смогу сделать того, что вы просите.

Слова сами слетели с губ. Решение пришло ему в голову неожиданно и теперь казалось единственно верным.

Графиня шумно выдохнула и поправила выбившуюся из строгого порядка причёски прядку.

– Вот как… Почему-то я так и думала. Вы, князь, определённо из тех, кто привык сдаваться в самом конце. Когда победа уже так близко.

– Ах, прошу, не говорите, как моя maman…

– При всё уважении, ваша маменька плохо воспитала вас.

– Зачем вы так жестоки ко мне?

– Жестока? Вы обещали помочь мне расправиться с Дюпре. И теперь, в день, когда всё должно решиться и нет пути назад, вы решаете отречься от своих слов, бежать?

– В том-то и дело, графиня. Я не могу больше бежать. Меня всё время мучают эти кошмары. В них я вижу мертвецов. Они, будто куклы, смотрят на меня своими бессмысленными перламутровыми глазами, будто требуют ответа. Так вот, я хочу дать им этот ответ. Я не хочу больше бродить по ледяным подземельям собственной души. Я замерзаю!

– Жалко, я не увижу вашей реакции, когда эти холодные подземелья переедут из больной фантазии в вашу реальную жизнь. Точнее, в них переедете вы. Если, конечно, повезёт пережить дорогу.

– Это уже и не так важно… – ответил князь. – Единственное, что мне важно узнать сейчас, пока я не отправился по этой самой дороге, – князь посмотрел на графиню, – есть ли у меня хоть один небольшой шанс, что вы будете ждать меня, когда я вернусь с каторги?

Графиня уставилась на Поля. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, как будто бы десять лет каторги уже пролетели и вот они встретились. Потом уголки её губ поползли вниз, и она зашлась звонким металлическим смехом. Каждый перелив которого будто бы хлестал князя по лицу холодным шпицрутеном [17].

– Раз в жизни вам выпал шанс поучаствовать в чём-то великом! – закричала она. – В чём-то много большем, чем вы сами. Вы получили шанс стать героем. Избавить мир от чудовища! Управиться копьём Господа, если хотите. И я протягиваю вам это копьё на блюдечке. Я вкладываю его в вашу руку и подвожу вас к ничего не подозревающему зверю. Вам остаётся только воткнуть копьё в его сердце!

– Вы просто хотели использовать меня…

– Я дала вам шанс ощутить себя мужчиной. Всё это для того, чтобы вы смогли удовлетворить своё крошечное, – она ткнула пальцем неопределённо куда-то в область его паха, – ранимое, изнеженное мужское самолюбие. Вот он, ваш ответ! Оправдайте же своё жалкое существование!

– Нет, графиня. Я не могу. Что будет значить для меня момент этого искусственного счастья, о котором вы изволили толковать, перед бесконечными дверями вечности?

– Значит, ваш ответ «нет»? – спросила графиня.

– Да. То есть нет. То есть я не сделаю этого и вам не позволю. А теперь дайте же и вы мне ответ, который так постарались не дать.

– Вам недостаточно было моего смеха?

– Странным образом мне хочется чуть больше объяснений, какими бы болезненными они ни оказались.

– Да, человек – странное существо вечно ищет кусты с самими большими шипами. Что ж, получайте ваш ответ. Посмотрим, хватит ли у вас мужества выслушать его до конца.

– Что ж, извольте.

Он выдернула свою руку и поднесла своё лицо так близко к лицу Поля, что носы их едва не соприкоснулись.

– Никогда. Ни при каких обстоятельствах такая женщина, как я, не будет с таким, как вы, – процедила она. – Это non-sense. Нелепица. Абсурд! Злая шутка. Околесица. Бред. Помешательство. Délire. Насмешка. И мне жаль, что я по неосторожности дала вам повод поверить в это.

Поль почувствовал, как глаза наполняются предательскими обжигающими слезами.

– Потрудитесь же объяснить почему. Почему меня нельзя полюбить?

Елизавета достала из рукава склянку со спиртом, откупорила и понюхала.

– И я потружусь. Вы беспринципное и трусливое создание. Вы жалкий недочеловек, каких развелось много. Вы – желе и внутри, и снаружи. Изнеженный сытым детством лодырь, возомнивший, что всё в жизни должно принадлежать ему по праву рождения. Ваши предки, возможно, и клали головы на благо государства. Но сами вы… Вы больше разбираетесь в узлах чёртовых галстуков и разновидностях полосатых диванов, чем в том, как быть мужчиной. Вы как-то обронили, что судьба жестока к вам, что вы, мол, родились не в то время и не под той звездой. Так знайте, что лучше бы вам никогда и не рождаться. Вам следовало утопиться тогда, как вы и хотели после сеанса.

Князь почувствовал себя каменным. Более всего от того, что он знал, что всё это правда.

– Но зачем вы спасли меня?

– Мне нужны были любые вести о Дюпре. По-моему, в этом я сразу была перед вами честна.

– Но то, что произошло между нами потом…

– Лёгкое помешательство. У нас, женщин, вы не поверите, тоже есть свои потребности. И я вдова уже некоторое время.

– Но искра проскользнула между нами, вы не имеете права это отрицать! – Князь ударил кулаком по створке окна, отчего стекло задрожало в такт дрожащим ресницам Елизаветы.

– Не смейте повышать на меня голос в моём же доме, – прошептала она.

На крики прибежал старик дворецкий.

– Оставь нас, Степан Савельич! – приказала ему Елизавета, не сводя с Поля глаз. – Нам с князем есть что обсудить.

Дворецкий, раскланиваясь, удалился и прикрыл дверь.

– Графиня, – сказал князь, дыхание его сбилось. – Вы не должны убивать Дюпре. Это не избавит вас от кошмара жизни. Всё станет только хуже. Есть многое, чего вы не знаете о нём.

– Заткнитесь! Заткнитесь! – закричала она. В уголках её глаз блеснули слёзы.

Поль не мог больше терпеть. Он сделал к ней два решительных шага, обнял её за плечи и хотел поцеловать, но Елизавета с силой оттолкнула его.

– Прошу вас, исчезните из моей жизни. – Она развернулась и широким шагом направилась к выходу. – И не смейте мешать мне.

Дворецкий открыл перед графиней дверь и всем своим видом дал понять, что помешать у князя нет никаких шансов.

Весь участок стоял на ушах. Победоносцев, полностью проигнорировав указания Вдовина, был погружён в работу с головой. Он несколько часов кряду инструктировал жандармов и хожалых, обсуждал план охраны особняка с Брейстером и лично выбирал агентов, которые будут расставлены на главных улицах, чтобы отследить прибытие иностранца заранее.

Прислали копию фотографической карточки с похорон баронессы. Победоносцев с отвращением развернул конверт и вгляделся в чёрно-белое изображение. На нём он едва различил себя. Лицо его, как и лица остальных живых, были чуть смазаны. Лишь лицо баронессы с её нарисованными поверх век глазами и счастливой противоестественной улыбкой отпечаталось чётко. От этого казалось, что это она была жива и решила сфотографироваться с духами из других измерений, которых для этого вызвал какой-нибудь шарлатан вроде Дюпре. Обер-полицмейстер больше не мог смотреть на это. Он убрал карточку в конверт и спрятал в самый дальний и глубокий ящик стола.

Раздался стук в дверь, и в кабинет вошли три полицмейстера в сопровождении Зыбкина. Брейстер, как всегда, был чем-то недоволен. Сухой и статный Матвеев рассматривал ногти. Редко видимый Победоносцевым до этого по причине отпуска Катищев был явно нетрезв.

Победоносцев кивком приказал им сесть и кратко посвятил в обстоятельства готовящегося торжества.

Сухой Матвеев, не отвлекаясь от великолепия своих ногтей, спросил сиплым, как бывает у актёров, голосом:

– Что же получается, вы хотите арестовать иностранца? Но по какому обвинению? Не будет ли международного скандала?

– Вам недостаточно истории с безголовым трупом?

– Простите великодушно, но ведь нет никаких улик, кроме ваших догадок?

– Вам недостаточно моего слова?

– Но нужны же улики.