Михаил Жарчев – Электрический бал (страница 11)

– Отчего ж мне в свою квартиру нельзя, любезный? – спросил князь, рассматривая мерзкий нарост.

– Да была бы она ваша, разговору бы не было! А так ведь дом доходный. А от вас третий месяц никакого доходу.

– Ах это… – поморщился князь. – Сказал же – завтра. Так завтра, значит. Пусти.

– Завтра вы обещали вчера, – зашевелил усами пузатый, будто вынюхивая, что у князя на уме. – Впрочем, как и позавчера. Как и днём ранее. А пропади вы? С кого взыскивать прикажете? Со святого Серафима Саровского? Так и тот, знаете ли, давно умер.

– Куда же я, батюшка, по-вашему, пропасть должен?

– Сбежите. Или упекут вас. Или в подворотне чикнут. Почём мне знать?

– Чикнут? Да ты с кем разговариваешь!

– Да и с кем же, потрудитесь объяснить! – залепетал жук. – Князей, графьёв да баронов у нас тут цельный этаж! Одного вон нашли недавно. С голодухи помер! Так при нём только дворянская грамота и была. Он, представьте себе, съесть её пытался. Думал, что с титулом бумага сытнее. Да так и преставился с гербом во рту. А вы говорите…

Приказчик мерзко захихикал.

«Какое жестокое, несправедливое время, – подумал князь. – Ведь и повеситься спокойно не дадут». Но тут весь философский покой враз ушёл из него. Поль взял негодяя за грудки и принялся трясти, да так, что у того из причёски выбился клок, а туфли заскользили по полу.

– Я ж тебя, зараза!

– Евсей! – пропищал жук куда-то за спину.

Из-за угла явилась громадная фигура. Фигура жевала что-то квадратной челюстью, остатки трапезы свисали с рыжей бороды. Руки висели по бокам, как две волосатые кувалды.

«Этот прибьёт и не перекрестится, – подумал князь, вглядываясь в болезненную желтизну опухших глаз, – и вешаться не надо будет».

– Хулиганють? – спросил мужик и глупо моргнул.

– Нисколько! Их светлость лишь расстроены, что вынуждены съезжать.

Князь опустил приказчика на землю. Тот поправил волосы, прищурился, видимо, от удовольствия, которое ему доставляла сцена, и принялся раскачиваться взад-вперёд на каблуках, сцепив на груди пальцы.

– Евсей, неси вещи. И помоги господину их светлости дойти до выхода.

– Ага, – кивнул мужик и скрылся в одной из комнат.

– Куда же мне идти теперь? – спросил князь, совсем обессилев. Бить морду приказчику больше не хотелось.

– А мне почём знать? – развёл тот руками и продолжил, как показалось князю, даже с участием: – В ночлежку за пятак или к Ляпину. Да хоть на скамейке в парке или на кладбище ночуйте, благо погодка позволяет.

Громила вернулся и вручил князю ситцевый кулёк. В этом кульке уместилось всё имущество Поля: залоговые векселя, долговые расписки, жалостливые письма, которые не хватило духу отправить; протёртые панталоны, старая сорочка и пара изношенных галстуков. Словом, всё то, что негоже тащить с собой на тот свет.

– Оставьте себе, – сказал князь и спустился по лестнице. В том месте, куда он собирался отправиться, эти бумажки не имели никакого значения.

Он вышел из подъезда и прислонился к стене, не зная, что делать дальше.

«Какой прекрасный день, чтобы помереть», – думал он, втягивая тёплый воздух.

Старик дворник шуршал метлой в углу.

– Ух! Зашибу, морда блохастая! Чёрт шершавый! – кричал он на вьющегося вокруг его ног пса.

Пара любопытных женских голов мелькнула в оконных проёмах.

Князь испытал зависть к их невзрачным, пахнущим луком жизням. С их маленькими радостями и такими же крошечными проблемами.

«Утоплюсь, – решил он. – Только привяжу что-нибудь потяжелее, чтобы не всплыть и не болтаться на поверхности, как Икар, на радость жестоким богам».

До Чистых было рукой подать, но топиться в пруду показалось чем-то до безобразия мещанским. Всё равно что умереть с перепою, захлебнувшись в луже собственной рвоты. Другое дело, океан или, на худой конец, море. Смерть в больших водах имеет оттенок благородный, даже героический. Поскольку моря, а тем более океана, поблизости предусмотрено не было, Поль твёрдо решил утопиться в Москве-реке.

Выбор его странным образом пал на Крымский мост, до которого надо было ещё ехать. Махина, растянутая на перекрестиях металлических жил, казалась ему такой же бессмысленной, как и мутные воды, протекавшие под ней неизвестно с какой целью. «Мышеловка» – как прозвали мост в народе – должна была сегодня захлопнуться и послужить идеальной метафорой его печальной судьбы.

Он уже направился было к площади, чтобы взять извозчика, как дворник обернулся, бросил метлу и подбежал к нему.

– Бог в помощь, Поль Феликсович.

– Чего вам, Фёдор Степаныч?

– Так это, – заморгал багровыми глазёнками старик. – Вас уже не было. Вчерась. Искал, значит. Депешу передать.

Последние несколько лет корреспонденция к Полю приходила сплошь скверная. Стоило ли портить настроение очередным канцелярским извещением? Но Поль захотел напоследок посмеяться в лицо бестолковым закорючкам, которые по чьему-то злому умыслу давно уже определяют всю жизнь человеческую.

– Ну.

– Я ему говорю, нет их, значит. По делам, значит, того, уехали, значит. Получается. Сам тощий, пальтишко коричневое. Вроде как аблокат.

– Аблокат не аблокат, – зевнул Поль. – Давай депешу. А то мне повеситься надо успеть.

– Это уж дело хозяйское. А моё дело передать. – Дворник достал из-за пазухи жёлтый конверт. – Очень уж, говорит, барыня строго-настрого наказала лично в ихние руки передать.

– Постой-постой. Какая барыня?

– Мне почём знать? Главное, уговорил я аблоката-то депешу мне вручить, чтобы я Вашей светлости в руки и отдал, когда тот, то есть вы, вернётся. Мне бы только копеечку бы, барин. Здоровье поправить.

– Давай-давай сюда. – Поль выдернул письмо из коричневых пальцев, разорвал конверт и вгляделся в хитросплетение букв.

Вдруг правый глаз у него задёргался, а левый заслезился: он узнал не по годам игривый почерк баронессы.

Письмо баронессы

Несравненный князь, дорогой Поль Феликсович, душа моя! Как странно вам, наверное, что я вот так обращаюсь после происшествия тех событий, которые послужили причиной разрушения наших добрых отношений. И вам должно, должно знать, что пишу я из глубочайшего чувства сожаления, которое разбивает моё сердце на части каждый раз, когда я вспоминаю, как жестоко обходилась с вами.

Жизнь моя до недавнего времени представляла из себя игру, в которую играла я, впрочем, без всякого удовольствия. Страшно представить, сколько скверных дел совершила я в поисках сомнительных для душевной чистоты увеселений. Вот и вы были для меня лишь очередной игрушкой, которая наскучила так же быстро, как и все прочие.

Поняв тогда, какой эффект возымели на вас эти небылицы про перстень, как задорого вам его впарили нечистые на руку обнищавшие аристократы (не будем называть имён), мне в голову пришла мысль развеселиться за ваш счёт.

Как ловко я обошла вас тогда в карты и завладела этой вещицей. Как наивно было думать с вашей стороны, что у такой женщины, как у меня, не найдётся лишних козырей в рукаве.

Сначала я даже хотела вернуть вам эту безделушку просто так. Но увидев, как готовы вы вертеться, чтобы его получить, во мне взыграл азарт. Ах, как приятно было тянуть из вас жилы! Как неумело вы пытались задобрить меня, даже соблазнить! Ах, не стыдно ли вам теперь, жеребец?

Когда же я довела до вашего сведения, что вы не в моём вкусе, вы принялись сводить меня со свету нелепыми слухами, оговорами и быстро превратились в посмешище для всей Москвы. Как звонко смеялась я порой над вашими бестолковыми поползновениями, которые видела за версту. Ах, не обижайтесь хоть сейчас, бога ради!

Но по осени, когда я пребывала в Карлсбаде и лечила своё больное сердце вниманием сердец здоровых и юных – ох, не за солёной водичкой едут туда московские барыни, – я повстречала одного примечательного джентльмена. Натуральный волшебник, скажу я вам. Сперва он показался мне обычным проходимцем. Мало того что он представлялся французом, хотя выговор и манеры выдавали в нём польского еврея, так ещё и проводил сомнительные спиритические сеансы, после которых у людей пропадали часы и кошельки.

О, я всегда любила авантюристов! Есть у них особый аппетит к жизни вместе с одновременным пониманием того, что жизнь – всего лишь игра, в которой побеждает только тот, кто этот факт в полной мере осознаёт.

Так вот, этот господин – весьма обаятельной, между прочим, наружности, – лишил и меня одного камешка из колье.

На следующий же день он лежал, связанный, перед моими ногами и молил не сдавать его в полицию. Что же он может дать мне взамен на эту услугу, поинтересовалась я. И тут он задал один вопрос: чего на свете я желаю больше всего?

Сказал, что исполнит любое моё желание, стоит только мне его назвать. Я хотела было рассмеяться ему в лицо, но вдруг поняла, что совершенно не знаю, что ответить. Какое бы желание ни приходило мне в голову, оно оказывалось сиюминутным, пустышкой. Какой мелочной показалась я тогда самой себе!

Три ночи я не могла я уснуть, думая, каким должен быть ответ. Как ненавидела я его за то, что он поставил меня в такое положение! Но когда я уже отчаялась и хотела послать за жандармами, ответ пришёл сам собой. И был он таким же простым, как и сам вопрос.

Не постесняюсь поделиться им и с вами, дорогой князь, в надежде, что и вы примете мою точку зрения. Самое важное, самое дорогое, самое труднодостижимое. Это любовь, князь. Настоящая человеческая любовь. Которую познала я только сейчас, на склоне лет. «Любить и быть любимой хоть раз по-настоящему!» – вот какое желание сорвалось с моих уст.