Михаил Захарчук – 11 звезд Таганки (страница 10)
– Ну так вы Перевозчикову всё рассказываете, а меня на сухом пайке всегда держите, как будто я в чём-то перед вами провинился.
– Может, ты и прав. Может, и нужно было мне рассказать тебе кое-что интересное. Но я, честно говоря, не верил, что у тебя что-то получится с публикацией этой «Босой души». А вот получилось. Так вот запомни сам и другим передай. Во времена, когда Нина Максимовна занималась Володей, у него был только один настоящий друг – Севрюков. Все остальные друзья появились уже в моё время. И всю жизнь они крутились у меня, на Большом Каретном. А кто их там опекал? Евгения Степановна, Лида Сарнова, да ещё Лидин муж – Левка Сарнов, это мой друг детства. Я же полтора года служил в Киеве, – и они все вместе воспитывали там Володю. А в это время Нина Максимовна сожительствовала со своим хахалем Жорой Бантошем, который бил Володю! Бил! Ты представляешь, сволочь такая! Я однажды взял этого Жорика за грудки: «Я тебя, говорю, падлу, по стенке размажу!» А тот Жора был куда здоровее меня. Врезал бы – я далеко покатился. Но трусливый такой, сцыкун. Испугался: «Я сейчас в милицию пойду!». А я говорю: «Да не дойдешь ты, мудак и гнида, до милиции – урою!». Это когда Нина Максимовна прислала ко мне Володьку. Тогда Жора первый раз побил Володю, и бросил в него какую-то бронзовую статуэтку. Вот попал бы в голову – и не было бы моего сына! Но Володька как-то увернулся. Вот тогда-то Нина и закричала: «Иди к папе!».
А ведь у меня есть абсолютно четкий документ, что суд Свердловского района Москвы присуждает сына отцу. Так там было и написано. Из-за несовместимости жизни матери и её незаконного мужа с моим и её родным сыном. Нина с Бантошем ведь была не зарегистрирована. Прохиндей Жора не хотел расписываться с ней. Так вот, была несовместимость их жизни с жизнью моего сына. А теперь ей надо оправдаться. И она ещё имеет нахальство получать все эти награды, причем я ничего об этом не знаю. Мне звонят и говорят: «Семён Владимирович, мы сегодня вручаем «Свидетельство о звезде Высоцкого», – «Кому вручаете?» – «Вам! Как, вы ничего не знаете? А мы уже три месяца назад сказали Нине Максимовне. Она давно готова. Она даже подарки приготовила – книгу «Нерв» и ещё что-то». А какое она имеет отношение к этой награде? Какие-то мисочки из гжельского фарфора подарила. Да какое она имела право?! Ты представляешь если бы я туда явился! И что бы со мной было?! Ей бы там все кланялись, – ну я бы и не выдержал! Наговорил бы ей прямо там. Но я ей все это простил. И я ей закрою глаза, когда она умрет. Что бы там в нашей жизни не случилось, я всегда буду помнить: мы с Ниной родили Володю.
Хотя мы с ней никогда хорошо не жили. И Володя это знал, и Володя на это не реагировал. Конечно наши разногласия для него даром не прошли. И к матери родно он всегда относился трепетно. Когда Нине что-то было нужно – холодильник там, путёвка, хорошая больница, – Володя всегда всё ей делал. А однажды Нина попросила Володю через Евгению Степановну – вернуть ей ключи от квартиры на Малой Грузинской. Ведь когда она приходила к нему, то все бумаги на столе раскладывала под разные ленточки: под красную, под белую, под голубую. А Володя приходил домой и не знал, что, где искать. И однажды он забрал у неё ключи. А Евгения Степановна их вернула. Тоже понимала: сына от матери отделять нельзя. Кстати, ты знаешь, что Евгения Степановна со дня смерти Володи не выходила из больниц? Инсульт перенесла, и вообще ходила еле-еле. Потому что Володя – это было единственное в её жизни, чем она дорожила. Она и мной дорожила, конечно, но Володей – больше».
Давно Семён не был со мной так откровенен. Жаль, что всё это не попало в мою рукопись. Тем более, что рассказывая мне всё это Семён по обыкновению не предупредил: ты это не записывай.
11.05.91, суббота.
Позвонил Евгений Андреевич Крылов. Ему мой телефон дал Семён Высоцкий. Есть у составителя двухтомника поэта, артиста и барда существенные, как сказал, ко мне претензии. Ну что ж, надо и через это пройти. А что же я хотел ввязываться в настоящие мужские игры и получать за то лишь гонорары? Нет, брат Мисько, ты подставляй шею и тебе её с удовольствием намылят. И будут правы. Однако беда в том, что «главный высоцковед страны» разговаривал со мной, как с приготовишкой, через верхнюю губу, с гонором и сердитостью в голосе. «Понимаете, у вас на каждой странице – нелепость». Так уж и на каждой. И у меня отпала охота с ним встречаться…
3.03.92, вторник.
Занимался распределением 150 билетов на презентацию нашего женского номера журнала «Вестник противовоздушной обороны», где я назначен главным редактором. Всем сотрудникам выделил по два. Передовикам и ударникам коммунистического труда – плюс ещё один. Двадцать билетов – для представителей СМИ. Десять для ветеранов редакции. Подумал и добавил ещё столько же. Пусть лучше у кого-то они пропадут, чем кто-то обидится. На эту «щедрость» меня, откровенно говоря, подвинул Семён Владимирович Высоцкий. Пару дней назад я отправил ему пригласительный билет, подписанный лично командующим Войсками ПВО генералом В.Прудниковым. Старик тут же позвонил: «Ну ты же не дурак, прекрасно понимаешь, что я теперь уже на такие сборища не ходок. Но то, что вспомнил обо мне, когда тебе хорошо, когда твой журнал в Доме кино буду нахваливать – это дорогого, сынок, стоит. Я тебе так скажу: если и дальше будешь шагать по жизни, не задирая носа, помня о людях которые с тобой, вокруг тебя – многого добьёшься. Не забывай меня, навещай». Он говорил, а у меня пощипывало в уголках глаз и слегка в горле першило. Семён хороший старикан, хоть и малёк брутальный. Но прожить такую жизнь и остаться благостным невозможно. К нему я успел привязаться. По-моему и он ко мне – тоже. Да, сто раз был прав Джон Локк: «Память – это медная доска, покрытая буквами, которые время незаметно сглаживает, если порой не возобновлять их резцом».
25.01.95, среда.
Татьянин день и день рождения Высоцкого. У России самая сильная поэзия в мире. Хорошие поэты были в Англии, Франции, Германии, Испании, во всех славянских странах. Однако такой плотностью служителей Лиры, какая была и есть в России на душу населения никакая из перечисленных стран похвастаться не могла раньше, теперь – и подавно. Есть у нас и недосягаемые для прочего мира вершины: Пушкин, Лермонтов, Блок, Есенин, Ахматова, Пастернак. А всё равно Высоцкий – самое большое поэтическое явление последних десятилетий. Уникальное, неповторимое, где-то даже мистическое. Примерно двадцать лет назад меня сподобило этой истиной глубоко проникнуться и близко познакомиться с поэтом, артистом, бардом. Сегодняшняя дата Владимира Семёновича как-то почти незаметно прошло мимо меня. В будущем я ещё не раз вернусь к его памяти, к нашим с ним отношениям. Хотя бы потому, что очень точно заметил Перси Шелли: «Никогда так не нужна поэзия, как в те времена, когда вследствие господства себялюбия и расчёта количество материальных благ растёт быстрее, чем способность освоить их согласно закону души». Времена нынче действительно гнусные, и бежать от них лучше всего в поэзию.
12.03.95, воскресенье.
Смотрел телепередачу о творчестве Михаила Шемякина. В моей рукописи мало написано о дружбе Высоцкого и Шемякина. Между тем из профессиональных музыкальных записей Владимира Высоцкого ни одна не может соперничать с коллекцией Шемякина по объёму, чистоте звучания, исключительному подбору песен. Эти записи уникальны тем, что Высоцкий пел не для пластинки, а для близкого друга, чьё мнение он ценил чрезвычайно высоко. Записи сделаны в Париже в 1975–1980 годы в студии Михаила Шемякина. Аккомпанировал Высоцкому на второй гитаре Константин Казанский. Записи были изданы только в 1987 году, после обработки в Нью-Йорке Михаилом Либерманом. Серия включает в себя 7 пластинок. К сожалению, ни одной у меня нет. В память о творчестве В.Высоцкого, Михаил Шемякин создал серию литографий, посвященных песням и стихам Владимира Семёновича. Два последних года художник выставляет свои картины в «Доме Нащокина». Но я эти выставки тоже не посещал. Это не только свидетельство моей лени, но и некоторая эстетическая огрубелость, против которой следует бороться, как против коросты.
3.04.95, понедельник.
Долго говорил сегодня по телефону с Семёном Высоцким. Старика словно прорвало. Давно он так со мной душевно не общался. Ему, я полагаю, явно неуютно в окружении многочисленных родственников покойной жены почему-то, в основном, армянского происхождения. (Умирает старый армянин и шепчет окружившим его: «Берегите евреев! Не то истребят их – за нас возьмутся!»). Всё им сказанное я, конечно же, запишу в «блокнот правого кармана», как зарубку, к которой надо будет вернуться всенепременно. Но самое главное в разговоре сегодняшнем меня сразило наповал: «Слушай, Михаил, а вот как ты отнесёшься к такой моей неожиданной просьбе. Понимаешь, хочу всё же засесть и написать самому про свою жизнь, про войну, про мои непростые отношения с Володей» – «Господи, Семён Владимирович, да давно уже это надо было сделать. Сколько я вам говорил…» – «Ты не перебивай, не спеши, как голый … Не всё так просто. Мне же этим летом 80 стукнет – не фунт изюму. Авторучку тяжело уже держать. Но ты бы согласил мне, так сказать, в литературном плане подсобить?» – «Как вы любите говорить: со щенячьи восторгом соглашусь. В любое время я – в вашем распоряжении» – «Ну спасибо. Я знал, что ты не откажешься, но всё равно приятно. Мы к этому ещё вернёмся».