Михаил Загоскин – Москва и москвичи (страница 18)
Тут две дамы, проходя мимо моего соседа, кивнули ему ласково головами.
– Вот, – сказал он, – я желал бы, чтоб этот полуфранцуз, о котором мы сейчас говорили, показал мне двух парижанок, которые были бы милее, просвещеннее и любезнее этих двух русских барынь. Как я люблю видеть их вместе! Вот эта, у которой белоснежное лицо, округленное руками самих граций, так привлекательно, так мило, у которой глаза, не черные, не голубые, а просто прекрасные глаза, кипят таким чувством и жизнию, – побеседуйте с нею, поговорите о чем вам угодно, и я уверен, что в два или три часа, которые покажутся вам несколькими минутами, она успеет совершенно обворожить вас своим умом, любезностию и заставит от души пожалеть о том, что вы не были с нею знакомы прежде. Другая дама, в лице которой вы можете заметить какую-то задумчивость, которая придает такую необычайную прелесть ее очаровательной улыбке, постарее годами, но она сохранила вполне эту мечтательность, эту живость ума и милую простоту, которые так часто гибнут вместе с нашей молодостью. Чтоб получить ясное понятие о тех женщинах, которые царствовали в аристократических гостиных Парижа, надобно видеть эту русскую барыню, когда она принимает гостей в своем роскошном доме. С каким тактом, или, говоря по-русски, с какою сметливостью, обходится она с каждым из своих гостей, как умеет самого неловкого и застенчивого провинциала сделать в несколько минут не только развязным, но почти любезным и как чересчур свободный щеголь становится в ее доме приличным, вежливым и скромным. Она несколько раз была за границею, объехала почти всю Европу и не вздыхает о том, что живет в Москве. У нее друзей немного, но если кто имел счастье попасть в число этих избранных, тот может смело быть уверен, что прекращение этой дружеской связи не зависит от какой-нибудь минутной прихоти или женского каприза; в этом случае она вовсе не женщина.
– А, здравствуй, mon chér! – сказал, подойдя к моему соседу, смуглый мужчина, лет сорока пяти, приятной наружности и довольно видный собой.
– Ба, ба, ба! – вскричал мой словоохотливый камергер. – Разгуляев! Ты в Москве?
– Пятый день, мой друг.
– Как это ты решился приехать на бал?
– И сам не знаю! Да зато сейчас еду: надобно выспаться, я завтра рано поутру отправляюсь.
– В Петербург?
– Разумеется!.. А, да кстати: на будущей неделе в воскресенье я обедаю дома ровно в три часа, – не забудь, мой друг! Прощай!
– Что это за господин такой? – спросил я камергера. – Что он, служит при почтамте, что ль?
– Нет, он нигде не служит. Славный малый, хороший приятель, человек умный, любезный и сверх того большой путешественник.
– Право?
– Пренеутомимый! Беспрерывно в дороге.
– Что он, путешествует по одной Европе?
– Да, по одной Европе: из Москвы в Петербург, а из Петербурга в Москву; и надобно отдать ему справедливость, в этом отношении он истинно русский человек: ему семьсот верст нипочем. Сегодня он угощает вас обедом в своем московском доме, а через три дня сам обедает в Петербурге у кого-нибудь из своих приятелей; потом через неделю приедет к нам в Москву напиться чаю, и дней через пять после этого вы легко можете его увидеть в петербургском театре, а особенно если дают в первый раз новую оперу или балет.
– Вот странная охота, – сказал я, – ездить так часто по этой скучной Петербургской дороге!
– Странного тут ничего нет, – прервал с улыбкой мой сосед. – Один путешествует для того, чтоб видеть новые предметы, другой потому только, что любит быть в дороге. Мой приятель принадлежит к этому последнему разряду путешественников, а так как Петербургское шоссе едва ли не лучшее во всей Европе, так он круглый год по нему и катается… Однако ж, – продолжал мой сосед, обтирая платком свой лоб, – здесь становится уж слишком жарко. Не знаю, как вы, а я выпил бы охотно стакан лимонада.
– И я от этого не прочь.
– Так пойдем в буфет, – сказал камергер, вставая, – пойдем скорей, – повторил он, схватив меня за руку, – к нам идет одна дама, от которой я готов убежать на край света.
– Что ж это за страшная барыня такая?
– Она очень добрая женщина, но так раздушена этим гнусным
Я засмеялся.
– Вам смешно, – продолжал камергер, – что я говорю с таким жаром о каких-нибудь духах. Да у меня личная к ним ненависть; я не могу хладнокровно говорить об этой заразе – да, заразе! Человек, раздушенный этой гадостью, походит на чуму; он заражает все своим прикосновением; ему стоит только пожать вашу руку, и вы на целый день получите запах египетской мумии.
Мы вошли в буфет, то есть в столовую комнату, обставленную кругом прилавками, на которых в хрустальных чашах лежали грудами плоды и конфекты; в граненых разноцветных графинах стояли освежительные напитки и кипела вода в серебряном самоваре. В этой комнате было также довольно тесно. Пока мы дожидались нашей очереди, чтоб напиться лимонаду, один приземистый барин успел пропустить в себя пять чашек чаю и проглотить с полдюжины сдобных булочек, но, по крайней мере, он ничем не запасался, а в двух шагах от него какая-то пожилая барыня преспокойно набивала конфектами свой огромный ридикюль, который начинал уже принимать форму довольно увесистого кулька. Признаюсь, я очень обрадовался, когда заметил по выговору этой запасливой дамы, что она хотя и барыня, да только не русская. Меж тем камергер, напившись лимонаду, вступил в разговор с тремя господами, из которых один, судя по его речам, был петербургский житель, а двое других природные москвичи. Дело шло о бале, то есть эти господа, наперерыв один перед другим, критиковали всё.
– Какой это бал! – говорил один из москвичей. – Это базар! Здесь недостает только гостинодворцев с бородами.
– Да! – подхватил другой москвич. – Что за народ! С какой площади хозяин нахватал этих гостей? Я, конечно, видел до пятидесяти лиц, с которыми встречаюсь в первый раз отроду.
– Но, вероятно, вы также встретили здесь и всех ваших знакомых? – сказал камергер.
– Да, конечно; но я желал бы…
– Чтоб хозяин пригласил к себе на бал только тех, которые имеют честь быть с вами знакомы?
– Я не говорю этого, но согласитесь, однако ж, что если б выбор гостей был несколько построже…
– Так их было бы гораздо меньше, – прервал камергер, – и, может быть, вы первые тогда бы сказали, что бал был скучен, вовсе не оживлен, что танцевать было некому, что в зале мерзла вода, а в гостиных надобно было сидеть в шубах.
– Почему вы думаете, что я сказал бы это?
– Не вы, так другой. Что ж делать: мы все любим осуждать, – уж такова натура человеческая вообще, а московская в особенности.
– Я в этом случае, – сказал петербургский житель, – вовсе не судья; я человек приезжий и почти никого здесь не знаю, но если смею заметить, так мне кажется, туалет московских дам…
– Хуже петербургских? – прервал камергер. – Вот это я очень часто слышу и, признаюсь, никак не могу отгадать причины этой разницы. Кажется, моды здесь те же самые, большая часть наших московских барынь бывают часто в Петербурге и за границею, модные торговки у нас также все француженки, так отчего бы кажется?.. Уж не климат ли этому причиною?..
Петербургский житель улыбнулся и хотел что-то сказать, как вдруг подошел к разговаривающим молодой человек, причесанный а-ля мужик, в широкополом фраке, который с первого взгляда походил на распахнутый сюртук, в бледно-палевых перчатках и щегольских сапогах из лакированной кожи.
– Знаете ли, господа, – сказал он, – что делается на дворе?
– А что такое? – спросил один из москвичей. – Уж не метель ли?
– Не может быть, – сказал другой москвич, – теперь градусов двадцать морозу, а при таком холоде метели не бывает.
– Совсем не то! – продолжал щеголь. – Наши кучера точно так же пируют на дворе, как мы веселимся здесь.
– Наши кучера?
– Да! Их поят сбитнем.
– Неужели? – вскричал один москвич.
– Diable![14] – прошептал петербургский житель. – Comme c’est Moscovite![15]
– Да нет, ты шутишь! – сказал другой москвич.
– Да, да! Уверяю вас, их поят сбитнем и кормят калачами.
Москвичи и петербургский житель засмеялись.
– А позвольте вас спросить, господа, – сказал камергер, – что тут смешного? Вместо того, чтоб смеяться, вам бы должно было сказать спасибо доброму хозяину за то, что он, угощая вас, позаботился и о том, чтоб кучера ваши, которые дрогнут всю ночь на морозе, посогрелись и отвели чем-нибудь свою душу. Неужели просвещенье и хороший тон требуют непременно, чтоб эти невольные участники ваших ночных забав не имели никакой отрады? Неужели радушный хозяин, который хочет, чтоб не только господа, но и слуги их остались довольны его угощением, должен казаться вам смешным потому только, что это не водится ни в Париже, ни в Лондоне?.. Эх, господа, господа! Перенимайте себе что хотите у иностранцев, обедайте в семь часов, приезжайте на балы в двенадцать, одевайте жен и дочерей ваших в газовые платья, тогда как в сенях, в которых они дожидаются своих экипажей, бывает подчас десять градусов морозу; одним словом, делайте все, что вам угодно, только оставьте в покое тех, которые не хотят еще, ради европейства, покинуть вовсе гостеприимные обычаи своих предков. Ведь уж этих чудаков осталось немного, – подождите, они скоро все переведутся. Еще годков десять или двадцать, и мы будем знать только по преданию, что русские были когда-то большими хлебосолами и славились своим роскошным гостеприимством.