Михаил Ямпольский – Беспамятство как исток (читая Хармса) (страница 36)
Однако у Хармса это смешение времен обусловлено определенной позицией наблюдателя. В приведенном фрагменте 1933 года Николай II запирает дверь, чтобы никто не мог зайти к нему в комнату, и садится у форточки, служащей ему чем-то вроде телескопа для наблюдения за небесными телами[245]. История, как «эпоха», как остановка времени, обеспечивающая сосуществование некоего сообщества, задается в результате помещения наблюдателя вне наблюдаемого универсума.
Царь превращает себя в наблюдателя, способного скользить по временной оси и маркировать в качестве «теперь» любой момент минувшего. Эта изоляция и позволяет времени слоиться, слоям перемещаться, перемешиваться и соединять воедино разные временные пласты.
В «Комедии города Петербурга», писавшейся ранее (начата в 1926 году) и, к сожалению не полностью сохранившейся, очевидны мотивы, прямо связывающие ее с цитируемым фрагментом. Там также действует Николай II, также первостепенное значение имеет тема Петербурга-Ленинграда. «Комедия города Петербурга» в гораздо большей степени, чем более поздние тексты, ориентирована на заумь и поэтику абсурда. Здесь и смешение времен куда более радикальное. Петр I, Николай II тут действуют одновременно с комсомольцем Вертуновым, чье имя отсылает к вращению, возможно, светил или часов.
Одна из загадочных тем «Комедии» — тема сторожа. Фигура сторожа, Цербера (в «Божественной комедии» — фурий, Медузы) от античности до Кафки воплощает неприкосновенность границы между мирами, обычно миром живых и миром мертвых, а в интересующем меня аспекте — мира минувшего и мира актуального.
В Библии роль сторожей выполняют ангелы-хранители. Например, в «Исайе»: «На стенах твоих, Иерусалим, я поставил сторожей,
Жизнь вестников проходит в неподвижности. У них есть начала событий или начало одного события, но у них ничего не происходит. Происхождение принадлежит времени (Логос, 91)[247].
Сторожем в «Комедии» могут быть разные персонажи. Николай II, например, говорит:
Одновременно в пьесе фигурируют Сторож и Часовой. В одном из эпизодов комсомолец Вертунов назначает сторожем Крюгера, гибель которого — один из основных мотивов второго действия:
Гибель Крюгера — событие невероятной важности. Факельщики связывают с его смертью наступление ночи:
Петр произносит отчаянно-трагические монологи, в которых странным образом путается минувшее и настоящее. И сам Петр как бы двоится, представая и императором российским, и апостолом, охраняющим небесные врата — также своего рода часовым. Во всяком случае, его обратимость в часового очевидна:
То, что смерть Крюгера равнозначна исчезновению солнца, а сам он описывается как человек, глядящий «в безоблачное небо», связывает Крюгера с темой астрономии, тем более что сам выбор фамилии отсылал к русскому астроному XIX века Адальберту Крюгеру — директору обсерватории в Гельсингфорсе. Крюгер Хармса протягивает руку Босковичу Хлебникова.
Когда-то Аристотель видел в Боге своего рода неподвижного наблюдателя за космическими часами, обеспечивающего наличие объективного времени. Часовой у Хармса выполняет отчасти сходную роль. Неподвижность часового постоянно подчеркивается, как едва ли не основное его качество. В тексте 1933 года часовой выведен в качестве героя, постепенно замерзающего и превращающегося в кучу снега и льда (3, 68-69). Такое же одеревенение часового описано в стихотворении Заболоцкого «Часовой» (1927), который «стоит как башня» и одновременно ассоциируется с часами:
Наблюдение за планетами, конечно, связано с мотивом наблюдения и измерения времени. Такова основная и почти единственная функция хармсовского часового. В качестве наблюдателя-великана Крюгер появляется в загадочном стихотворении 1929 года «Папа и его наблюдатели». При этом «папа» в конце стихотворения оказывается просто «золотой звездочкой», летающей по небу (1, 78-79).
Сторож или часовой у Хармса охраняет ход времени. Часовой должен следить за временем, но быть, как «вестник», вне времени и движения. При этом переход из вневременного состояния к тикающим часам может пониматься как переход из позитивного в негативное. В стихотворении «Дни клонились к вечеру» (1931) упоминается дьявол, разгуливающий «по улицам в образе часовщика» (3, 104). От ангела-часового до дьявола-часовщика — один шаг. Выражение «стоять на часах» понимается в пьесе буквально. Характерно, что часовой при этом сам не знает времени, вместо пароля он спрашивает: «Который час?» — а Петр машинально отвечает: «Четыре».
В первоначальных вариантах пьесы связь Крюгера со временем еще более очевидна. Хармс обнажает ассоциацию Крюгера с пушкой, как известно, выстрелами отмечавшей ход времени в Петербурге. Петр в первоначальном варианте своего монолога замечает о Крюгере: «Не человек, а пушка!» (1, 190). Смерть Крюгера в черновых набросках связывалась с выстрелом отмечавшего ход времени орудия. Комсомолец Вертунов так характеризует Крюгера:
При этом пушка не просто отмеряет время, она «называет» его. Хармс пишет в одном из стихотворений 1931 года: «...на Неве грохотала пушка, называя полдень...» (3, 104). Выстрел — это имя, подобное «раз» или «тюк». Выстрел «называет» момент и одновременно останавливает ход времени. В небольшом фрагменте 1933 года говорится:
Крюгер — это своего рода часы «при оружии», своим ходом производящие подобие временного порядка. Одним из его «метрических» орудий, которыми он отмеряет время и охраняет его с чрезвычайной пунктуальностью, является сабля. Сабля, конечно, — очень странная мера времени. Возможно, первоначально она возникает как русская трансформация французского слова
Сабля формой несколько напоминает часовую стрелку. В «Елизавете Бам», где тема времени играет существенную роль, Петр Николаевич сражается с Папашей Елизаветы за ее жизнь. И сабли, столкнувшиеся в поединке, напоминают стрелки часов, отмеряющих жизнь:
Это сражение соотносимо с несколькими литературными сражениями сразу, например с битвой Смеха и Горя в хлебниковском «Зангези»[249], где сражение двух аллегорических персонажей описано как временной механизм. Смех говорит: