Михаил Востриков – Как стать богом (страница 30)

Она уже безусловно все знает: позвонили, доложили, обгадили своим радостным сочувствием с ног до головы… Через всю квартиру, ступая тяжело (словно весь день грузит мешки на станции), проходит по коридорам, распахивает дверь с табличкой (украденной где-то в присутственном месте) «ПРОШУ СТУЧАТЬ», входит в комнату и останавливается у порога, не закрывая за собой дверь: намеревается только два слова сказать и сейчас же уйти (ненависть душит, пополам со стенокардией).

Наследник занимается любимым делом: перебирает старые бумаги. Старыми бумагами все в комнате завалено, словно это не комната подростка, а какой-нибудь архив домжилуправления. И пахнет все старой бумагой, а у стены стоят, перекосившись, два рыжих облупленных чемодана — давеча притащил с какой-то свалки, с клопами и тараканами. На отца он глядит мельком и прячет глаза — лицо, только что розовое и азартное, сразу делается неподвижно и словно бы желтеет. Он хочет сказать мальчишке только одну фразу, но такую, чтобы в ней было все.

«Ты понимаешь хоть, в какую яму меня свалил? — метается беспорядочно в голове у него, — Что теперь со мной сделают эти говнюки, понимаешь?»

И — вдруг — всплывает:

«Ох, ему и всыпали по первое! По дерьму спеленутого — волоком…»

Это он Галича вспоминает. Как будто время и место вспоминать Галича! Но уж очень это точно и про него:

«Раздавались выкрики и выпады, ставились усердно многоточия, а потом, как водится, оргвыводы: мастерская, выговор и прочее…»

«Мемориалу моему конец!», — вдруг понимает он с пронзительной ясностью.

Впервые понимает и принимает это как неизбежную данность.

«Покаюсь я, не покаюсь, осудю, не осудю этого мелкого паразита — мемориал мне теперь не дадут. И ничего больше не дадут никогда. До конца жизни буду частные заказы клепать. Конец архитектору Петелину — полный и окончательный пизд_ц внакладку».

Но, сказать, как тут же выясняется, нечего. Нечего ему сказать этому желтолицему толстенькому подростку, у которого два деда не вернулись с Отечественной и который в компании дружков (уже третий год подряд, оказывается) празднует день рождения Гитлера. В компании у него: сын первого секретаря райкома; сынок зампредседателя горисполкома; племянник директора завода, члена бюро обкома…

И всем им сказать бы нечего, даже если бы они все оказались внезапно здесь, перед ним.

— Ну почему — Гитлера? — говорит он, наконец, спертым голосом, — Объясни, я этого не понимаю.

— Потому что — двадцатое апреля, — говорит сын Главного Архитектора неожиданно охотно и даже глаза на Главного Архитектора поднимает, и глаза эти честные, круглые, но со странной желтизной.

Впрочем, ответа главный архитектор все равно не понимает.

— Ну и что из того, что двадцатое? — спрашивает он.

— День рождения, — объясняет наследник и мельком улыбается.

Видимо, ему нравится, как удачно он отвечает. Видимо, он сам себе вдруг нравится — здесь и сейчас. Видимо, он совсем не понимает своего положения. Гаденыш. Вша.

— Ты что, не любишь евреев? — спрашивает он — просто по инерции. Чтобы не ударить. Чтобы не размазать гаденыша по стене.

— А кто их любит? — лениво, вразвалочку отвечает наследник.

И рот кривит презрительно. На отца он не глядит теперь совсем и, может быть, именно поэтому не понимает, что происходит.

— Они сами себя терпеть не могут, — добавляет он. Как бы между прочим.

— У тебя же мать была наполовину еврейка, — говорит главный архитектор Петелин.

— А я-то здесь при чем? — возражает наследник и добавляет с отвращением, — Это, ваши дела. Разбирайтесь.

Тогда Петелин-старший шагает к нему через всю комнату, уже не помня себя. Все перед ним делается желтым, стены плывут, в ушах возникает механический не то вой, не то дребезг — и он — как на рогатину, как на пулю — налетает, вдруг, на желтый немигающий светящийся взгляд. Его словно ледяным гноем окатывает, и он оказывается на полу, на спине, затылком и спиной в обломках развалившегося стула, а грудь ему словно режет ножом.

Последние минуты приходят, он это понимает сразу же и принимает, соглашается принять, как последний и окончательный приступ катастрофического невезения последних дней. Он пытается подняться, елозит ногами, руками, опирается кое-как на ковер, который ходит под ним ходуном. Невыносимо воняет горелой бумагой, душит вонью, дышать совершенно нечем, а в голове бродит какая-то несообразная чушь.

«Желтый дьявол, — бродит почему-то там, — Зубы желтого… Зубы желтого обломаны…».

(Название какой-то трилогии из далекого детства, что-то патриотическое, про самураев и пограничников, про озеро Хасан и сопку Безымянную…)

Он мучительно возится на полу, все еще надеясь встать, и смотрит на наследника, потому что ничего другого нет у него в желтом тумане перед глазами. Как наследник шарит лупой по очередной дряхлой бумажке. Как бережно бумажку свою поднимает и смотрит ее напросвет. Как улыбается мерцающей своей, слабой, но довольной улыбкой.

Видимо, ему удаётся подняться: он обнаруживает себя в коридоре — еле передвигая онемевшие ноги, он ползет вдоль стены, распластавшись по ней грудью, срывая одну за другой гравюры в багетах за стеклом, развешанные на уровне лица…

Потом гостиная, где он лежит на ковре, рядом со столом красного дерева, скомканная скатерть — под головой, жена со шприцем, розовые губы шевелятся, глаза стеклянные от слез, молодая еще совсем, девчонка, всего шесть месяцев как женился, ее еще драть и драть…

— Желтый, — говорит он, и это его последние слова, — Зубы желтого. Зубы желтого обломаны!

Сцена 19. Матвей Аронович Вул

СЮЖЕТ 19/1

Декабрь. Пятница

— Ну и ночка получилась, распронаетить-ее-по-полам-с-дерьмом!

С такой вот энергичной, но малоинтеллигентной фразой на устах или, правильнее было бы сказать, — в мыслях своих просыпается (очухивается? оклемывается?) Матвей Аронович Вул, более известный среди друзей и знакомых как Велмат, то есть Великий математик.

Утро еще не начинается по-настоящему, однако же ночь (жуткая ночь, бредовая ночь) уже основательно призадумывается и звезды над дальней лесопосадкой бледнеют в предчувствии неизбежного рассвета. Семь утра. Уныло-тухлая капель прекращается совсем, но и мороз настоящий пока еще не наступает, только прихватывает тоненьким ледком края луж на дороге, а сосульки, свисающие с крыши, делаются больше и выглядят самоуверенно — не то что вчерашним вечером. Комната за ночь выстужается основательно.

Вадим пластом лежит на кровати, уткнувшись носом и лбом в стену, одеяло поверх него выглядит плоским, как будто ничего под этим одеялом нет, только торчит из-под одиноко и трогательно — босая нога с грязноватой ступней и огромной костлявой пяткой. Тулуп валяется на полу, распахнув лохматые внутренности. Жуткая ночь. Чадная ночь.

СЮЖЕТ 19/2

Когда они приезжают сюда, Вадим все время мерзнет, его бьёт крупная дрожь, по лицу катится пот, а руки ледяные, словно гусиные лапы. Он все время подбрасывает и подбрасывает дрова в печку, в конце концов в комнате делается невыносимо жарко, тянет по дому угаром и дымом, а он все равно мерзнет, и трясётся, и подбрасывает, и в конце концов натягивает на себя овчинный тулуп, который Матвей специально достаёт для него из дедовского сундука. Но и тулуп этот не помогает ему тоже.

И он пьян. Он пьян уже с вечера, когда Матвей заехал навестить его — на всякий случай, голос Вадима не нравится ему по телефону: пьяный, надтреснутый голосишко. De visu Вадим оказывается еще даже хуже, чем его голос по телефону. Нет Вадима. Совсем. Перед Матвеем вихляется и ерзает, поминутно теряя равновесие и чуть не падая со стула, расхристанный, потный, белолицый с красным носом человек, отдаленно напоминавший, правда, Вадима, но не Вадим, а на него карикатура. Он дома один, и он вдребезги пьян — давно и горько, словно пьет уже добрую неделю смертным запоем (хотя вчера еще по телефону вполне человекообразен и даже шутит в обыкновенной для себя манере).

— А Софья Ефимовна где?

В ответ на этот вполне невинный и даже естественный вопрос он еще более перекашивается лицом, многозначительно мотает пальцем у Матвея под носом (в смысле: «Не-ет, голубчик… не получится у тебя и не надейся даже»), а потом и вовсе показывает фигу — чтобы никаких уже сомнений в отрицательном ответе не оставалось. Матвей сначала не понимает, почему такие тайны, но понимает однако сразу же, что мамы Вадимовой дома нет, давно нет и, видимо, не скоро будет, а поэтому придется ему, Матвею, здесь сидеть, сидеть и сидеть, потому что оставлять Вадима в таком виде одного попросту безответственно, а Матвей, при всех своих недостатках, полагает себя человеком ответственным. Поэтому — остаётся и допивает вместе с Вадимом большую бутылку синеватого терпкого водянистого дерьма, а потом еще одну бутылку дерьма (какую-то древнюю наливку из затхлых запасов), и — ночка летит…

СЮЖЕТ 19/3

Слава Богу, хоть в собеседниках Вадим не нуждается. Он все время говорит сам, сам к себе сочувственно прислушивается, сам над своими рассказами хихикает, сам себя перебивает, пару раз принимается плакать, но сам же эту свою слабость и пресекает без всякой пощады. Три — совершенно не связанные — истории причудливо переплетаются в его бормотании.

Одна, видимо, вполне реальная — про страшного дьяволоподобного человека, про Сатану с жалом вместо указательного пальца — знакомая уже Матвею кавказская история про угрозы и требования (но теперь из нее, в частности, получается, что Вадиму не просто грозили, как он рассказывал об этом раньше, а еще и пытали его какой-то поганой пыткой).