Михаил Воронцов – Петербургский врач 9 (страница 13)

Он закрыл книгу

Мы простились. Женщина в переднике проводила меня до двери и заперла ее за мной на два оборота.

Домой я ехал на извозчике.

Корнееву скорее всего нужна неделя или две. За это время сидеть в гостинице и ждать было бы глупо, да и денег гостиница ест по восемь рублей в день. Нет, нужна квартира. Не на Суворовском и не на Английской набережной, а где-то посередине между ними. Три комнаты, как насчитала Аня когда-то в Харбине за чаем, и отдельный кабинет.

Дальше — Тверская. Беликов. С Харбина мы обменялись одной депешей. Теперь надо ехать к нему, и возвращаться на работу. Пока что ординатором-палатным надзирателем, иных вариантов нет.

Дальше — Красный Крест. Бумага из Харбина откомандировала меня в распоряжение ведомства, а из него надо было уволиться по всей форме, с документом на руках, потому что без документа для любой канцелярии я дезертир.

И главное. Военно-медицинская академия. Свидетельство о снятии неблагонадежности лежало в столе. Хорошее, на качественной бумаге, с печатью, и с ним я мог теперь войти в те двери, из которых меня выставляли. Можно ли теперь экстерном и в какие сроки — это все предстояло выяснять.

На Большой Морской горели фонари. Я расплатился, кивнул швейцару с бакенбардами, поднялся к себе и постучал условным стуком, три и два.

Аня открыла сама.

Минута-другая ушла на поцелуи и обнимания.

— Ты уставший. Тебе надо поесть, — сказала она.

— Надо. — Я стянул шинель. — Целый день на ногах, поесть было некогда. Но сперва я бы искупался.

— Тогда иди в ванную. Я принесу тебе туда еду сама.

Затем она посмотрела на меня немного насмешливо.

— А если ты не против, приму ванну с тобой. Я как раз собиралась. Подвинешься? Много места не займу, обещаю. Не против?

— Совершенно не против, — ответил я. — Отличная идея. Я даже очень за. Можешь и никакой еды не приносить, просто приди сама.

Глава 7

Утром, одеваясь, я положил в карман браунинг. Кольт хорош в других условиях. В Петербурге шинель снимают в передней и все, что в ней лежит, остается лежать без хозяина. Браунинг лег в правый карман сюртука совершенно незаметно. С этого дня правило: без него никуда. Ни в канцелярию, ни в академию, ни в булочную. Никуда.

Вот оно, письмо господина Борщова, в котором он рекомендует отправить меня на погибель. Цело. Потерлось немного, ну да ничего. Товарный вид не потеряло. Для моих целей сойдет. Иногда надо быть немного злопамятным. Негодяи пользуются тем, что мы склонны все прощать, и поэтому размножаются, как тараканы. А это неправильно.

Аня сидела за столом в гостиной с тетрадью и учебниками. Я сел напротив.

— Сегодня ты дома. Анатомия, латынь, обед. Дальше вестибюля не ходи, пожалуйста. Пусть ситуация прояснится.

— Я собиралась в книжную лавку. На Невский, пять минут.

— Вечером сходим вместе.

— Вадим. Я с этим знакома по Харбину. Не надо объяснять по второму разу.

— Не буду. — Я поднялся. — Дел на сегодня много. К обеду постараюсь вернуться, но не обещаю.

— Когда ты говоришь «не обещаю», это значит — к ужину. Буду ждать, что еще остается.

До Инженерной я дошел пешком, с двумя традиционными остановками у витрин. За спиной никого не оказалось.

У дома номер четыре был тот же муравейник, что и осенью, только за это время он разросся и стал двигаться в обе стороны. Тогда все грузили и отправляли; теперь у крыльца стояли почти такие же подводы с ящиками, но рядом с ними разгружали крытый фургон. Санитарные поезда шли в Петербург, и часть их груза оседала здесь, в управлении, на пересчет. Бегали курьеры, кто-то по-прежнему требовал освободить проезд, в глубине души понимая бесполезность своих требований.

Внутри толпа была другая. Осенью в коридоре стояли добровольцы. Теперь вдоль стены сидели женщины в черном и не в черном, с бумагами на коленях, и по лицам было видно, что бумаги эти — запросы о без вести пропавших и ответы на запросы, которых лучше бы не получать. Между ними ходили врачи с Востока, обветренные, с загаром, какого в Петербурге не бывает, и по их лицам я понял, что не один такой умный: увольняться приехали многие.

Канцелярию отдела личного состава я нашел там же, в конце коридора. Дверь та же, комната та же, стол с папками до потолка тот же. За ним сидел другой человек. Молодой, лет тридцати, в вицмундире, застегнутом на все пуговицы, с усталым, но спокойным лицом. Он услышав фамилию, открыл толстый журнал, повел пальцем по странице, нашел.

— Дмитриев Вадим Александрович. Зауряд-врач. Харбинский сводный эвакуационный, ординатор. — Он посмотрел на поля страницы, где напротив моей строки стояли какие-то пометки, синим и красным, и лицо у него изменилось.

— Так. Вы по увольнению?

— По увольнению.

— Не волнуйтесь, сейчас все сделаем, как надо. — Он придвинул мне чистый лист и перо. — Пишите прошение. Форма простая, я продиктую.

Я написал под его диктовку одну фразу: прошу об увольнении меня от службы в учреждениях Российского общества Красного Креста по домашним обстоятельствам. Число, подпись. Он промокнул, взял лист и вышел. Что было написано на полях журнала, я прочесть не сумел. Впрочем, догадаться было нетрудно. Ракитин в Харбине сказал: придете, назовете фамилию, и все. Выясняется, что он знал, что говорил. Кто-то заранее позаботился, чтобы доктору Дмитриеву в этой канцелярии не задавали вопросов.

Чиновник вернулся через несколько минут с готовой бумагой. Приказ был короткий: зауряд-врача Вадима Александровича Дмитриева, состоящего ординатором Харбинского сводного эвакуационного госпиталя Российского общества Красного Креста, согласно поданному им прошению, уволить от службы в учреждениях Общества по домашним обстоятельствам. Подпись, печать. Выписку он вручил мне, сам приказ оставил себе.

— Свидетельство о службе получите через неделю, оно идет отдельным порядком. Все.

Я поблагодарил и вышел в коридор. Вот я перестал быть служащим Красного Креста. Шинель и прочее, как я понимаю, остались у меня на память.

В коридоре я остановился. Оставалось еще одно дело.

— Скажите, — спросил я у чиновника, догнав его в дверях, — надворный советник Борщов здесь по-прежнему служит?

— Николай Тимофеевич? Служит. Только не здесь, он теперь заведующий отделением снабжения учреждений Общества на Дальнем Востоке.

Он сказал это с почтительной интонацией, даже с небольшой завистью. Пробился господин Борщов в большие люди, жизнь удалась.

— Второй этаж, в правом крыле. Вы сейчас к нему хотите?

— К нему.

— Там очередь, — предупредил он и пошел дальше.

Очередь действительно была. Она начиналась за поворотом коридора, у двери с новой табличкой, и шла вдоль стены.

Господин с кожаным чемоданом-выставкой, из которого торчали никелированные ручки, — поставщик инструмента. Провизор в потертом сюртуке, с пачкой накладных, перевязанных шнурком: ему нужно отправить медикаменты, а медикаменты без бумаги не едут. Дама в сером, с крестом на груди, с папкой — от общины сестер милосердия, и папка была толстая. Служащий железнодорожного вида. Человек в форменной тужурке, который то и дело вынимал из портфеля список и проверял его, будто список мог измениться, — госпитальный представитель, наверное. Купец в шубе, абсолютно спокойный, ему ждать не привыкать. Молодой врач. И в самом конце, у окна, женщина в трауре, немолодая, с прошением на коленях. Вдова служащего Общества, о выплате. Она сидела не шевелясь, глядя в стену.

Дверь не открывалась. За ней было тихо.

В приемной, за небольшим столом у двери, сидел секретарь, молодой, с прямым пробором.

— Николай Тимофеевич сегодня чрезвычайно занят. Запишитесь на прием, я найду вам день на той неделе.

— Я лучше вас знаю, насколько он занят, — сказал я и взялся за ручку.

— Позвольте, туда нельзя!

Я вошел.

Кабинет был просторный, светлый, с двумя окнами на двор и с ковром. У окна за большим столом сидел Борщов. Я узнал его не сразу, хотя видел перед собой тот же крупный нос и те же залысины. Осенью это был бледный человек с воспаленными глазами. Теперь Борщов был в новом вицмундире, который сидел на нем лучше старого, хотя сам он стал шире на полпуда. Перед ним стоял стакан в серебряном подстаканнике, сахарница, блюдце с лимоном. Господин Борщов изволил пить чай.

Он поставил стакан и с удивленным презрением посмотрел на меня.

— Что такое? Я, кажется, никого не звал.

— Не звали. — Я прошел к столу. — Вы меня не узнаете, господин Борщов?

Он смотрел и пытался вспомнить. Не получалось, но я помог.

— Ноябрь прошлого года. Зауряд-врач Дмитриев, по личному предписанию его высочества. Вы тогда сказали, что закон один для всех. А потом у вас телефон зазвонил.

Он вспомнил. Побледнел, сжался.

Погоди бледнеть, подумал я. Вот как я скажу тебе, зачем пришел, тогда и побледнеешь. С полным на то основанием.

Я вынул письмо, развернул и положил перед ним. Сам сел на стул напротив.

Он не стал читать. Он и так знал, что там написано. Он молча смотрел на серовато-синий лист с гербом, потом на меня, потом опять на лист, и покрывался пятнами.

— Это… это внутренняя переписка. — сказал дрогнувшим голосом. — Она не подлежит… Вы не имели права…

— Вскрывать пакет? Не имел. Вы мне это объяснили. Я и не вскрывал: печать цела, спросите у заведующего распределением в Харбине, он расписался в получении. — Я пожал плечами. — А бумажки, как видите, внутри не оказалось. Бывает. Дорога длинная, восемь тысяч верст.

Конец ознакомительного фрагмента.

Продолжение читайте здесь