Михаил Воронов – Братья-разбойники (страница 2)
– Максимушка, а Максимушка! слышишь, миленький, какой ветер-то начинается? – задумавши пустить змей, с ласковым вопросом приступали мы к кучеру Максиму, несколько приглуповатому, но необыкновенно добродушному мужику, охотно помогавшему нам во всех наших затеях.
Максим не сразу поддавался на наши ласковые речи, но предварительно ломался, чувствуя, что в нем заискивают.
– Ну, и пущай его! – коротко отрезывал он.
– Вот бы змей-то запустить? – как-то нерешительно пытали мы Максима.
Глупый кучер ломался еще более.
– А мне что? кому охота – запущай!
– Ты сердишься на нас, Максимушка?
Максим нарочно хмурился и молчал.
– Да-а? – настаиваем мы.
– Обнаковенно.
– За что?
– А за то… за хорошие ваши дела, – вот за что! – глядя в сторону, бормотал Максим.
– Разве я тебя обидел? Разве я тебя обидел? – приступал я к суровому Максиму, не чувствуя за собой никакой вины.
– А я? А я? – выступает за мною средний брат, Иван.
– Не об вас речь. Тут вас, обиждателев-то, прорва: кто обидел, тот схоронился, да и молчит.
Слова Максима попадают прямо в цель.
– Врешь, я тебя не обижал, – врешь, врешь! – с азартом выдвигается тогда вперед младший брат, Семен, худенький, маленький, с белыми, как лен волосами, ежом торчащими на голове.
– Как же не обиждал-то?
– Так и не обижал.
– Как же так?
– Да так. Не обижал, вот тебе и сказ. Не обижал, не обижал, не обижал!
Максим вместо ответа низко нагибается, спускает голенищу, долго что-то теребит свои широкие шаровары и наконец, оголивши ногу, показывает синяк.
– А это что? – торжественно произносит он.
– Врешь, это не я!
– Проси у него прощения, – советуем мы Семену.
– Вот еще!.. Буду я у какого-нибудь кучеришки поганого прощения просить, – держи карман!
– Нешто ты собака, этак-то кусаться? – продолжает свое кучер. – Да и пес, так и тот своего-то не рвет; а ты… гляди-ка, какой манер отыскал!
Семен сконфужен и некоторое время молчит.
– Ну хочешь, я тебе подарю камышовую дудку! – наконец надумывает маленький брат, желая хоть как-нибудь выйти из неловкого положения и задобрить обиженного.
– Не надо мне твоей дудки.
– А она играет…
– Опостылел ты мне и с дудкой-то твоей, – бормочет Максим.
Но Семен непреклонен в своем намерении задобрить кучера игрушкой. Он на некоторое время выходит из комнаты и возвращается уже с дудкой. Ставши против Максима, маленький брат надувает щеки, как заправский музыкант, и начинает наигрывать что-то похожее не то на скрип двух-трех дверей, двигающихся на ржавых петлях, не то на визг собаки, которой прищемили хвост. Сердце Максима мало-помалу смягчается: сначала раздвигаются сурово сомкнутые брови, затем добродушие начинает светиться в глазах, и наконец мужик не может выдержать соблазна и осклабляется.
– О, ну те – заиграл совсем! – с улыбкой удовольствия произнес кучер, махнувший рукой и отворачивая рожу в сторону, точно стыдливая девка.
– Хочешь, я тебя выучу, Максимушка?
– Учитель!.. Станешь учить, еще другую ногу закусишь.
– Ну, полно, полно! – уговариваем мы Максима забыть обиду.
– Да-кась дудку-то!
Максим берет дудку из рук брата и долго не может приспособиться, попеременно извлекая из инструмента то какой-то храп, то звуки, напоминающие трение ножа об аспидную доску. Мы, разумеется, сейчас же начинаем его учить, как и что нужно делать языком и губами; наконец Максим «вникает в дело», как говорит он, и выдувает что-то похожее на звук. Звук этот несказанно радует музыканта, и он повторяет его по крайней мере добрую сотню раз, до тех пор, пока самому не наскучит дудеть. Максим совсем размягчен.
– Максимушка! так как же змей-то? – пользуясь минутой, спрашиваем мы.
– Да ладьте, ладьте. Я что?.. Во мне не сумлевайтесь.
Мы с радостью набрасываемся на Максима и начинаем его мять и теребить. Такие заигрывания ему, видимо, нравятся, и Максим, как сытый кот, щурит глаза и бережно отводит нас от себя руками, нежно мурлыча: «О, ну вас! О, ну вас, раскошватили всего».
– Так, слушай, ребята, какое мое слово будет! – наигравшись с нами, решительно произносит Максим.
– Ну?! – в один голос откликаемся мы.
– Слушай, что я буду сказывать!
Мы слушаем.
– Перво-наперво следует заворотить нам, братцы, змей настоящий, а не то что как иные-прочие делают. А ладить мы его будем, ребята, утром, как только тятенька с лепортом уедет, и ладить будем – я так полагаю – на сеновале. Так или нет?
– А что же – и отлично! – хором соглашаемся мы.
– Лист бумаги, – продолжает Максим, – возьмем большой, александрыцкий; а бумагу-то достанем у луковицынского барина, у ево этого добра много.
– Да даст ли он?
– Да-аст. Я ему намедни кобеля водил на реку купать, – дюжой такой кобель-то, что твой жеребенок, хоть верхом садись, так, идол, веревку из рук и рвет, – так он, барин-то, мне тогда еще сказал: «Сочтемся», – говорит.
– Ну?
– Ну… тпру! Не запрег, а уж поехал, – острит Максим.
– Ну-у, Максимушка!
– Ну, трухмалу на склейку ноне же оборудуем, драницы опять же от барина возьму – нитки, говорите, есть?
– Есть.
– Значит, ладно!
– А горб сделаем? – подробно допытываемся мы.
– И горб сделаем, и трещотки вляпаем, и бумажных зайцев потом по нитке пущать будем, – вот как!
– А еще что?
– А еще – ничего…
– Раскрасить бы его, змей-то.
– И то… Разе дьявола, что ли, на змею-то нарестовать? – подмигивает Максим.
– Нарисуй, Максимушка!
– А и то нарестовать?.. Настоящего дьявола-то обозначить: с рогами его, окаянного, пропишем, глаза красные, пузо желтое, из пасти язык высунем… хвост тоже – метлой…