Михаил Васильев – Грибник. Детектив (страница 7)
Хорошо, что появился кто-то, с кем можно поговорить о своем, о грибном. Несколько лет назад этот Грибоедов там, в своей Германии сообразил, как несопоставимо дорого стоят грибы у него в Европе и дешево в глухой российской глубинке. И принялся возить к себе, в Германию сотни и сотни тонн грибов. Так считали на Ладоге, по поводу количества строили самые разные догадки. Артур тоже несколько раз встречался с ним по грибным делам.
– Как тесен мир, – банально высказался вошедший Грибоедов. – Как тебя? Артур, ну да… Похудел ты, но узнать можно.
Сам он, непонятно где, сильно загорел. Сквозь загар проступала нездоровая краснота, от этого лицо его теперь стало темно-бурым.
– Вот, семечки грызу, – как будто оправдываясь, почему-то добавил Грибоедов. – Ни сигарет, ни конфет сейчас нельзя, так я семечки… Тоже вредно, вообще-то.
Артур никогда не знал, как того зовут. На Ладоге к Грибоедову все без смущения так и обращались, по присвоенной ему кличке. Здесь в городе такое невозможно.
Грибоедов снял свою поролоновую ушанку, оглянулся, не зная, куда ее положить, бросил на каменный подоконник.
– Из-за этой пидорки все во мне сразу иностранца признают и удивляются потом, что я по-русски говорю. Вот, торчу в Питере, рефрижераторы свои жду. Они на таможне стоят, пустые – все по вашему обычаю. А я брожу по городу. Вместо, чтоб гулять, как пристало русскому купцу. В джакузи с шампанским вместе с блядями купаться, или где-нибудь в «Астории» пальмы топором рубить.
– А я сегодня во многих точках общепита побывал, набрал заказов. Назаказывали грибы везде, даже в гей-клубе «Сверчок».
– Что здесь подают хоть? – Грибоедов оглядел столы вокруг себя. – Как люблю подобные наливайки. Чтоб чад из кухни, пьяные морды…
Некоторые из посетителей перестали жевать и с подозрением уставились на него.
– В Германии так надоели эти дорогие рестораны, пафос этот дурацкий, – продолжал Грибоедов. – И вообще, восемь месяцев и одиннадцать дней не пил совсем. Там не с кем. – Замолчал, с сомнением пробуя краснодарское вино. – Дрянь какая, ношеными носками пахнет. Как винодел, даже знаю, какие бактерии причина этого запаха, и названия этих бактерий знаю. Даже по латыни.
Из служебной двери высовывалась какая-то рожа, с непонятной озабоченностью оглядывала зал.
– Эй, человек! – крикнул роже Грибоедов, даже щелкнул в воздухе пальцами. – Давай нам коньяка. Армянский «Ной» давай. Лет пятнадцати-двадцати возрастом. На закуску самое лучшее, что здесь есть. Только не грибы!
– А коньяк – это тебе не вредно? – спросил Артур.
– Вредно. И вообще нельзя… Изменилось у вас многое, – помолчав, добавил Грибоедов. – Игральных автоматов не стало.
– Теперь и казино запретили. Хотели построить новые большие – две штуки на всю страну, да так и забыли.
Появился какой-то пузатый мужик, одетый по-домашнему, в подтяжках, наверное, хозяин. Нес из глубин своего заведения коробку с коньяком – торжественно, держа кончиками пальцев. И даже, явно с целью ошеломить, поставил на стол две массивные серебряные чарки.
– На Ладогу недавно съездил, – продолжал Грибоедов. – Веньку видел. Совсем Венька дикий стал. С возрастом характер тоже портится. Копятся обиды, люди несправедливы. И мне уже пятьдесят пять, с сегодняшнего дня. В пятьдесят пятом году родился и сейчас пятьдесят пять исполнилось. Знаменательный рубеж, можно сказать. Дожил… Да ладно! – Отмахнулся он от поздравления Артура. – Если б я в этот день стал моложе на год, можно бы радоваться. Мне этот возраст не идет. Жаль, что нет такой благоприятной болезни, чтобы от нее молодеть организмом. Я бы обязательно постарался заразиться. Что только в эту жизнь не уместилось… Ты не читал, конечно, такую книжку «Остров», там и обо мне тоже… Когда я на тот остров попал? В семидесятом? В семьдесят первом? Напутал автор много. И то, что я из Петропавловска соврал. Из Южного я… Из Южно-Сахалинска, – Грибоедов помолчал. – Какие люди там, на нашем острове жили. Какие люди!.. Осенью приобрел небольшую яхту, специально. Пошел туда. Далеко это, как раз на границе Японии и Филиппин. Посмотрел на прежние места, прикоснулся… Только уже нету никого из наших, пусто, и почему-то так странно это… Все время кажется, что вот-вот откуда-нибудь из джунглей выйдет кто-то из ребят. Точно такой же, как раньше. А я уже старый. Удивится. А однажды вечером иду по берегу и вижу, словно вдалеке Мамонт стоит. Только замер почему-то, будто задумался. А ближе подошел – нет. Черный он, чугунный. Памятник. Сделали так, будто в трусах спускается по наклоненной скале в море. С ними всеми случилась банальная история…
– Какая?
– Они все умерли. Я последний из тех людей еще живу. Повис, цепляюсь кончиками когтей. Как говорил один из нас, даже они не поднимутся, чтобы принять стакан. Земля не отдает свою добычу.
– Я не то в газете, не то в интернете читал, ведь вам, всем мизантропам, там еще один памятник есть? Общий. Его видел?
– Видал, только там я не похож. – Грибоедов осторожно наливал в блестящие чарки драгоценную жидкость. – А в Германии коньяк – говно. Виски, правда, ничего бывает, но я его не очень…
– Зато у нас сервис, – скептически заметил Артур. – Хозяин, наверное, в соседнем магазине купил коньяк быстренько и вручил с тройной наценкой.
Артур опасался, что, если еще выпьет, обязательно станет хвастаться наганом, сейчас лежащим в кармане. Достанет и станет трясти им здесь.
– А я вот решил, что мне хватит жить, опираясь на эти грибы, – заговорил он. – Как-то прочитал пьесы Уильямса Теннесси, и так они мне понравились, что сильно захотелось связать свою жизнь с театром. Или с литературой. Или и с тем, и с другим. А может, я и сам пьесу напишу. Я в долгу перед своим даром. Кстати, уже вроде как начало стиха. Я в долгу перед даром своим, что это – ямб, хорей?
– Стихи сочиняешь? – без интереса спросил Грибоедов, чего-то жуя.
– Пока нет, не сочиняю. Только названия уже придумал. «Я пью из океана». «Стихи на портянке». Я теперь полуинтеллигент-полукрестьянин. Собиратель даже. Духовный кентавр. Библиотекарь, мореход и агротехник что ли. Теперь в Среднем театре служу, могу контрамарку достать. Устроить, если есть необходимость.
Артур совсем не представлял, как может сделать это, он даже не знал, что это такое – контрамарка. К счастью, Грибоедов отказался.
– У нас так, за кулисами, – продолжал Артур. – Блеск и нищета театра. Волочусь за актрисами. Там такие красивые есть, Регину Табашникову видел?
– Видел в кино. Шикарная баба, толстожопенькая. Чуть ли не Эвелина Бледанс.
Каким-то образом Артур понял, что пора уходить.
– Заканчивается выходной, – произнес он. – Закончился уже. Сегодня утром нужно выходить на службу в театр… Ладно, на Ладоге еще поговорим. Ну, давай! Желаю здоровья.
– Желай, желай. Мне бы здоровье пригодилось.
Это он пробормотал вслух, войдя в свой подъезд. До театра, теперь своего театра, он так и не добрался. От коньяка во рту оставался виноградный привкус. Достал из кармана плод киви, он же китайский крыжовник, показавшийся приторно-сладким на вкус, почти, как повидло. В ночном магазине, попавшемся по дороге, он долго выбирал этот киви среди других, щупал мохнатые плоды. Первый фрукт, который Артур съел в этом году.
Жаль, что он так и не договорился с Грибоедовым о том, когда тот заберет его грибы.
Глава 3 Его жизнь в театре
Сквозь сон чувствовалось беспокойство, мешающее спать – ожидание звонка будильника. Давнее, забытое ощущение, и все равно звон раздался внезапно, словно взрыв.
На кухне, как беззвучные тени, замелькали тараканы. За окном темно, будто ночь еще не закончилась. Шел мокрый снег, полз по стеклу. Какой-то осенний снег. Почему-то пришло в голову, что сейчас в особенности безнадежно в армии. Вспомнилось.
Стоя у раковины, брился канцелярским ножом, пока не успел купить ничего более подходящего.
Как ощутимо, что здесь, в Петербурге, под своей крышей, даже такой, можно радоваться и дождю, и ветру. Хоть урагану. А каково в такую погоду на Ладоге. Что там сейчас творится?
«Хотя холод – для меня благо. Не испортится на даче грибной сбор», – с этими мыслями он вышел. Предстоял еще долгий, незнакомый пока путь в метро.
Рабочий день в театре начинался поздно, в девять часов. Когда Артур поднялся из теплой подземной глубины и вышел на улицу, до этого срока оставалось еще много времени.
Раньше здесь он появлялся редко. Чтобы убить время, шел медленно, озираясь по сторонам. Старые невысокие дома с выступающей лепниной, однообразно горчичного цвета. Под мокрым снегом на мостовой заметна брусчатка. Совсем гоголевские места, улица казалась какой-то чиновничьей, будто сохранилась неизменной с девятнадцатого века. Особенно сейчас, рано, пока еще не появились машины. Среди постепенно возникающих прохожих Артур пытался угадать своих, театральных. Рядом полно театров: новый ТЮЗ, старый ТЮЗ, балетное училище. Еще какие-то недавно возникшие, о них Артур ничего не знал. «Комедианты», «Мимигранты» и им подобные.
Зайти погреться некуда – все кафе еще закрыты. В окнах уже появлялся утренний свет, белый, люминесцентный. Казенный.
Он проходил мимо одного театра, другого, читал анонсы спектаклей в застекленных ящиках. Вот появился Средний театр. Высокое для этой улицы здание, покрытое зеленоватой штукатуркой, издали, будто заросшее мхом.