Михаил Васильев – Грибник. Детектив (страница 4)

– Ты же знаешь, – не здороваясь, заговорил он, – мы на перешейке копаем.

Артур, вообще-то, мало, что знал о жизни обитателей двора, но промолчал.

– Мы свою работу работаем, – бодро, будто в чем-то убеждая, продолжал Намыленный. – У нас все реально, ботву не гоним. Прошлой осенью блиндаж финский заваленный нарыли. Взялись копать. Пулемет там нашарили, «Максим» старинного образца, еще кое-что по мелочи.

– Ага, финляндский пулемет. Только он уже не стрелял, – вставил Алмаз.

– Молчи, урловой. Неплохую копейку за него взяли, – не останавливался Намыленный. – Сдали барыге одному. Совсем бодрый пулемет, даже краска кое-где осталась. В торфе хорошо сохранился. А если что, тот барыга восстановит, он и не такое мастрячил… У меня еще каска немецкая есть. Не надо? Штык трехгранный. Свиней хорошо им колоть, в деревне колют.

– Нет у меня свиней, – пробормотал Артур. Он отчужденно смотрел вверх, на квадратное серое небо над двором.

– Думаешь, мне на кислоту деньги нужны? – обиженно спросил Намыленный. – Я такого не употребляю. Так, растаманю потихоньку. Косяк забить, пыхнуть слегка – это мое. А по вене не гоняю, – настойчиво повторил он. – И капитал кое-какой у меня у самого есть. В этом году уже нарыл немного. Открыли сезон, ходили копать с Герычем и чуваками из общаги. Сашка Хромой был, Валерка Косой и Толька Дальтоник. И сразу фортануло. Смотри, что имею.

Намыленный достал сильно поцарапанный алюминиевый портсигар с остатками анодированного покрытия, осторожно открыл. Внутри перекатывалась золотая коронка.

– Во, щелкни глазом! – сказал с гордостью. – Видал?

– Золото, – зачарованно произнес Алмаз.

– Зуб ржавый, – с гордостью высказался Намыленный. – Немецкий. Эдик тебе не нищий, не утырок последний. С немца зажмуренного снял. Сам выкопал. Только дешево не отдам, буду жать, пока настоящую цену не получу. Продаю дорого, потому, что покупатели богатые, а Эдик бедный. Сейчас мало, что находится. Все рвут в леса – копать, все уже перекопано. В этом сезоне блиндаж закончим, там еще, наверняка, есть что-то.

– А Артурка в театр поступил, – сообщил Алмаз.

– Первым любовником что ли? – рассеянно спросил Намыленный. – Я тоже в Среднем театре трудился, пока здоровье позволяло. Рулез этот знаю – прогон-перегон, творческий процесс, все дела.

– Ты же в котельной там работал! – с возмущением воскликнул Алмаз.

– Ну да, в котельной самое творчество, – скептически заметил Артур.

Их слова Намыленного вроде бы нисколько не смутили.

– А я в театре в библиотеку оформился, – счел нужным объяснить Артур. – Библиотекарем. Стану сидеть там и писать стихи, кроткий, как микроб.

Недавно он решил устроиться на официальную работу, такую же, как у всех – захотелось. И оказалось, что работать Артур желает и согласен только в театре. Служить в театре!

– Я книжный червь, а не грибной, – добавил он. – Не предназначен для работы на свежем воздухе.

Намыленный, похоже, не обратил внимания на его слова:

– Ладно, чуваки, – сказал он. – Пойду я, дел много. Честь имею! – добавил неожиданно.

Артур тоже с облегчением взялся за свои чемоданы. Похоже, что с переменой подъезда возникали новые дворовые связи. Или, точнее, возобновлялись старые.

Лестница, которая, надобно отдать справедливость, была вся умащена водой, помоями и проникнута насквозь тем спиртуозным запахом, который ест глаза и, как известно, присутствует неотлучно на всех черных лестницах петербургских домов.

«Кажется, так у Гоголя?»

Пред глазами ступени, стершиеся посредине от шарканья бесчисленных ног. Может, по таким же некогда поднимался к себе Акакий Акакиевич. Его, Артура, старинный дом.

Вроде, совсем недавно, они, всей многочисленной семьей, выкупали и выкупали комнаты в своей коммуналке, пока полностью не освободились от соседей. Когда-то огромная и запущенная, такая неуютная коммуналка опустела. Намечалась продажа ее, и уже нашелся покупатель. И не кто-нибудь, а Артуров детский друг и сосед по этой же квартире, Сережка Куксенко. Жена его оказалась владелицей собственной риэлтерской конторы.

Каждый в семье Башмачниковых горел нетерпением, готовился обрести отдельное индивидуальное жилье по собственному вкусу. А дед вместе с Артуром намечали купить какую-нибудь большую роскошную, совсем неприступную раньше квартиру. Обязательно на какой-нибудь набережной. Об этом часто говорили. Неужели такое могло осуществиться? Эх, дед! Всегда уверенный в себе и в своих силах, знать не желавший ни о какой смерти. Может, все и удалось бы и даже, наверняка, удалось, но кто-то высоко-высоко вверху, поставленный следить за правилами, заметил и пресек самовольство. Не посчитался с планами, ни деда, ни их, его наследников.

Потом жена Сереги Куксенко все-таки появилась, сошлись на том, что она купила большую часть квартиры. Все Башмачниковы разделили деньги и разъехались по миру. Артуру достались не мельница и не кот, а этот родовой коммунальный угол, и еще немного от общих денег. Те самые, которые удивительно быстро закончились.

Часть квартиры теперь странно называлась «отчужденной». Новые хозяева строили там супержилье, намечалось что-то неестественно роскошное. Своего друга Сережку Куксенко, Артур так не видел ни разу, только иногда слышал в глубинах жилья голос его жены, всегда недовольной тем, что успели сделать.

Вот она, его теперь дверь. Наспех сколоченная из старых грязных досок с висящим амбарным замком. Будто украденная и перенесенная сюда с чьего-то дачного сортира и нелепая тут, в городском доме.

Когда-то в прежние времена здесь находился черный ход для народа попроще. Потом его заложили, а вот недавно нашли и снова «прорубили», по выражению строителей. Индивидуально для него, Артура, для входа в его новое жилище.

Наконец-то он оказался внутри. Сразу стало заметно, бросилось в глаза, что за время его отсутствия в квартире все сильно изменилось. От прежнего длинного коридора, непременного атрибута любой коммуналки, почти ничего не осталось. Только маленький огрызок перед комнаткой Артура. Сейчас и он почти исчез, заставленный коробками, мешками и узлами. Всем брошенном в прежнем коридоре имуществом клана Башмачниковых, его стащили сюда строители. Голоса их, непривычно гулкие, звучали где-то неестественно далеко.

Толстый граненый нож для колки льда пробил один мешок и торчал из него. Сколько лишних вещей появляется, когда изменяется жизнь людей.

Артурово детское еще пианино теперь стояло и будто перегораживало вход на чужую территорию. Оказалось, оно теперь в строительной грязи, цементе и побелке, да еще заляпано белой краской. Сверху на крышку положили кирпичи и мешок шпатлевки.

Прежние коммунальные клетки, стены, двери – все такое, вроде бы, незыблемое исчезло. На той стороне лежали пирамиды щебня и другого строительного хлама. Пол не виден под слоем серой пыли. Той, что проникала к Артуру, проползая под пианино.

Сложилось впечатление, что строители всегда спорят и ругаются, или наоборот гуляют, пьют. Обедают, выражаясь их словами. Но ремонт, оказывается, все-таки шел и даже сильно продвинулся, пока Артур пропадал на Ладоге. И сейчас голос вдалеке звучал резко, кто-то по обыкновению явно ругался. Артур решил, что чего-то неправильно построили или, наоборот, сломали, неохотно прислушался.

– Юрке премию не давать! – оказывается, возмущался кто-то. – Он опять воды в магазине купит. Я знаю. Тебе денег некуда девать – дай мне. Дай мне! – Ругавшийся говорил с непонятным акцентом. – Приезжай ко мне в деревню – я тебе ведро воды налью. Ведро! Бесплатно… Ухмах! – непонятно закончил тот.

К Артуру приближался один из строителей, шел вдоль стены, выдирая из-под штукатурки старую проводку. Артур даже знал, как его зовут. Юрка Саяпин. Сибирская фамилия, несмотря на то, что он, как и большинство в бригаде, приехал из Чебоксар.

– Не бывало тут каких-нибудь хороших звонков? – спросил Артур. В ответ на недоуменный взгляд, добавил, – Ну, грибы никто не спрашивал? Не хотел купить?

– Грибы что ли продаешь? Нет, никто не звонил.

– Как теперь на кухню пройти? – опять спросил Артур, хмуро глядя на преграду, на свое пианино. Тряхнул чемоданами.

– Чего, с чемоданами грибы собираешь?

– Пустые они, – уже не в первый раз в этот день с неудовольствием сказал Артур.

И вот он вошел в свою комнату. В темноте по-деревенски пахло сушеными грибами. Запах этот заглушил прежний запах книг. Книжный тлен.

«Я зажег свет, пыльную лампочку, – подумал он. – Она осветила мою бедность… Откуда это? Вроде, из „Театрального романа“ Булгакова».

Загорелась лампочка – не булгаковская, а его, настоящая. Все еще держащий в руке амбарный замок, Артур сел на свой диван. Ложе.

Перед глазами – деревянная точеная этажерка. Такая древняя, что, наверное, и старики забыли, что когда-то существовали такие. Пыльные гирлянды сушеных грибов, висящие под потолком, будто увядшие новогодние украшения. Повсюду вокруг него эти грибы. И множество сложенных стопками вдоль стен книг. Они занимали большую часть этой маленькой комнатки.

Почему-то пришло в голову, что все это – главная мечта его, злостного читателя книг. Спрятаться среди них, в тишине, в одиночестве. Как некий монах-летописец, отец-библиотекарь.

Строительная пыль и кирпичная крошка, как обнаружилось, проникли даже сюда. Особо заметные на рваных книгах, валявшихся на полу. Артур имел такую особенность – устраивать в них тайники для денег, между заклеенных страниц. В самых неинтересных, изотерических, тех, что разносят по домам сектанты-проповедники. Таких больше не осталось – в тщетных попытках найти забытые где-то деньги Артур разорвал их все. Внутренне оправдывал себя, что это, вроде, и ненастоящие книги.