Михаил Успенский – Там, где нас нет. Время Оно. Кого за смертью посылать (страница 36)
— Привал, — объявил Жихарь. — Поклонимся дедушке сказкою. Так и быть, пожертвую самую заветную — берег для большого застолья, для почетного пира, да уж ладно…
На самом же деле новеллу Жихарь же и сочинил.
— Было это давно и неправда. Жил на свете богатырь. На мечах не из первых, на коне других не лучше, силы заурядной. Одно только и отличало его от прочих — лютость и ярость до женского рода.
Его так и прозвали за это — Хотен Блудович. Никому не было от него проходу — ни пресветлой княгине, ни деревенской дурочке. Ходил промеж дворов, промеж городов, собирал сладкую свою дань. Его уж и учили, и били, и в темницу сажали, а все напрасно. Один раз даже связали, охолостили поганым ножом, так веришь ли — выросло новое хозяйство, лучше прежнего. У него ведь все ведьмы и ворожеи в подругах были. Ходил, ходил Хотен Блудович во всей земле, из края в край. В Неспании, к примеру, его, не чинясь, именовали — дон Хуан.
Путешествовал он, значит, метался и вдруг прослышал, что в некоторой земле в хрустальном гробу спит невиданная красавица. Это его и уязвило — всех не спящих-то красавиц он уже на десять рядов перебрал. Зажглось у него ретивое, белый свет не мил, не ест, не пьет, глядеть ни на кого не хочет. Дай да подай ему зазнобу с хрустального гробу.
Едет он, едет, то у ясного солнышка дорогу пытает, то светлый месяц вызывает по этому же делу, а то и к вольному ветру привяжется: укажи, покажи. Они бы и рады от зануды избавиться, а сказать-то нечего. Так, для порядку соврут что-нибудь. Едет. Борода уже по грудь выросла, добрый конь на ходу пал. Пешком ползет, все равно как мы!
На какой-то день входит в темный лес. В лесу, сам хорошо знаешь, избушка на столбах, на собачьих пятках, в избушке старая старуха, да такая противная: нос в потолок врос, титьки на клюку намотаны, сопли через порог текут…
Ну вот, видишь, даже побратиму моему вчуже худо сделалось, а каково же Хотену Блудовичу? Но перемогся, поклонился вежливо: пособи, бабушка, моему горю. Пособлю, говорит старая карга, только полезай за это ко мне на полати, в кольцо со свайкой играти!
Не стерпел Хотен Блудович, стянул ее за волосы редкие на пол и давай охаживать ножнами: вот тебе кольцо, вот тебе свайка, вот тебе ступа, вот тебе толкач! Взмолилась старая о пощаде. Помиловал ее любострастный богатырь, и указала она ему дорогу. Иди, говорит, прямо в лес, а в лесу ругай во весь голос лешего. Леший обидится, заведет тебя неведомо куда, а тебе того и надо! Там и лежит твоя любушка, словно маков цвет.
Не соврала старая — это мы тебе с побратимом можем подтвердить, сами в тех страшных краях побывали. Только мы при этом лишились всего, а Хотен Блудович как-то выкрутился, пришел в те места честь честью.
Смотрит — площадь, да такая красная, пригожая! Каменные дома, стена из красного кирпича! Люди одеты по–чудному, вот как мы, говорят еще того хуже, а вдоль стены народ один за одним в череду стоит: мужики, бабы, малые дети. И заходят по одному в склеп, а у дверей стоят стражники с короткими копьями, вроде живые, а вроде и неживые. Стерегут, чтобы народ валом не валил.
Ну, Хотен Блудович не стал себя невежей выказывать, встал в хвост, стоит, терпит, не знает, куда по нужде пойти. Смотрит на соседей и думает: «Стойте, стойте, дурачье! Зря ведь стоите! Не знаете того, что следует хрусталь богатырским кулаком разбить да красавицу поцеловать! Нецелованная-то она у вас весь век беспробудно пролежит!»
Ну, кое-как дождался своей очереди. Тут у него меч отбирают, с мечами, говорят, нельзя. Ладно. Входит в склеп. Кругом темно, один только гроб хрустальный светится. И лежит в этом гробу не красная девица, а малый мужичок. Желтый такой, все на него молчком любуются. «Опять дураки! — думает Хотен Блудович. — Не понимают того, что красавица заколдованная, потому и кажется мужичонкой! Ничего, я чары-то живо с нее сниму!»
Растолкал всех, бросился на гроб. «Ты вставай, вставай, моя суженая!» — приговаривает. Налетели на него стражники, скрутили, связали, ну да и он кое-кого здорово помял. Отвели его сперва в темную темницу, потом к немилостивому судье. В том царстве строго было! И послал его немилостивый судья в дремучий лес деревья валить… Ну, там он как-то с лешим договорился, ублажил его, помог ему лесной хозяин домой воротиться…
Только с тех пор переменился наш Хотен Блудович: уж не глядит он ни на княжеских дочерей, ни на сенных девок, а чуть заметит кого маленького да лысоватого, вроде того, что в гробу видал, — догоняет, обнимает, целует. Все надеется чары развеять. Вот ведь как бывает!
После этого Жихарь поглядел на Проппа: не, вздумай, мол, хоть и каменный, сам туда соваться!
Яр–Тур уже оклемался от ужасного образа старухи и заметил:
— Мне кажется, сэр Джихар, что ваш приятель сэр Хотен Блудович попал в страну Кем или Миср. Именно там в гигантской каменной гробнице покоится царь Фараон. Пограбить эту гробницу было немало охотников, а вот целовать…
— Это же новелла! — обиделся Жихарь. — Вечно ты испортишь… Ну да пошли, авось даст Пропп гладкую дорожку.
Дорожку Пропп дал скоро — она вилась в траве и пропадала за холмами. Будимир соскочил со шляпы и побежал промять лапки.
Жихарю все не удавалось завести песню, не удалось и на этот раз.
— Смотрите, сэр брат, кажется, ваш Пропп и впрямь шлет нам удачу! Да, он не слабее нашего Фрэзера! — сказал Яр–Тур.
И указал рукой.
Жихарь присмотрелся. Далеко впереди виднелись три фигурки: по краям большие, а в середке поменьше. Прибавили ходу.
— Мужик ведет в поводу двух коней! — обрадовался Жихарь.
— Но нам, увы, нечем заплатить…
— Какой щепетильный! Только неужели ты своего Гнедого не признал? А ведет их не просто мужик — цыган Мара нахально ведет наших коней прямо на конскую ярмарку. Надо успеть перехватить. А то вдруг он их уже отпежил?
— Как? — вскричал Яр–Тур. — Неужели злой конокрад столь далеко зашел в своих пороках?
— Да ты не хуже Хотена Блудовича, тоже только об одном и думаешь! — осклабился Жихарь. — Отпежил — значит, пятен на бока наставил особыми припарками, чтобы стали кони пегими… Теперь тихо! Только бы его не спугнуть!
Побежали бесшумно, пригибаясь в высокой траве. Вскоре красная рубашка цыгана явственно нарисовалась впереди. У Мары на душе было легко, как у Жихаря, но Жихарь не успел затянуть песню, а Мара успел и, кроме звонкого своего голоса, ничего не слышал. Ни Гнедой, ни Ржавый тоже на погоню внимания не обратили либо сообразили, что не чужие люди настигают, а родные хозяева.
— Брат, — выдохнул Принц, когда цель оказалась близко, — настал, видно, мой черед показать толику чародейного искусства. Наши друиды преуспели в борьбе с конокрадами…
И забормотал по–своему. Потом выпрямился во весь рост и гаркнул:
— Остановитесь, сэр Мара, презренный вор, и дайте нам подробный отчет о своих действиях!
— Болван! — заругался шепотом Жихарь, но Мара уже услышал, дернул рукой, чтобы стряхнуть с нее один из поводьев, но повод не отстал от руки, а кони шарахнулись в разные стороны, чуть не разорвав похитителя. — А, Липкое Слово знаешь! — зауважал побратима Жихарь.
Они не спеша подошли к метавшемуся, распятому на поводьях цыгану и занялись конями. Кони, узнав хозяев, ржали и ласкались. Мара только сверкал огромными черными глазищами и белыми зубами да шипел: то ли слов не знал, то ли от страха отшибло ум. Его ведь еще ни разу не поймали!
Жихарь подтянул подпругу, проверил седельные мешки.
— Ничего не понимаю, — сказал он. — Еда в мешках не тронута, словно он только сегодня лошадок из–под нас свел…
— Да, сэр Джихар, и этот чудесный цветок, сорванный мной на поляне, где мы впервые столкнулись с Демоном, не завял… Но что же мы будем делать с этим разбойником? — Жихарь легко — без доспехов-то — вскочил в седло.
— Вот что, братка, — сказал он и яростно стал подмигивать Принцу. — Однако дорожки наши расходятся. Мне вон туда, а тебе совсем в другую сторону…
— Неужели я чем-то оскорбил вас или оставил в трудную и злую минуту?
Жихарь мигал, делал страшные рожи, стучал себя по голове и тыкал в цыгана пальцем, покуда Принц не сообразил:
— А–а, вы совершенно правы, сэр Джихар. Конечно, поврозь мы вернее достигнем цели. Да и общество ваше, признаться, стало меня тяготить…
— А уж как ты-то мне надоел… — сказал Жихарь и тронул Ржавого пяткой.
Ржавый пошел в одну сторону, а Гнедой в другую. Цыган заорал. Руки у него были длинные, но не шире же степи! Мара попытался напрячься и не дать себя разорвать, да где же ему с конями тягаться!
— Не спорю, это жестоко, — сказал Принц. — Но как еще отвадить охотников до чужих лошадей!
Цыган визжал и ругался.
— Ведь мы первые его поймали, — рассуждал Яр–Тур. — Во всех градах и весях за голову сэра Мары назначена щедрая награда. Вы представите свою половину цыгана, я свою, и мы еще окажемся в двойном барыше!
— Смотри–ка, не так ты и прост, братка! — удивился Жихарь. — Хотя ты, Мара, конечно, можешь откупиться…
— Никаких поблажек! — воскликнул Принц.
— Можешь откупиться, коли поведаешь нам Главную Цыганскую Тайну!
— Ах, я и забыл, — сказал Принц. — Благородные адамычи и в самом деле советовали…
Ржавый и Гнедой съехались. Мара, почуяв слабину, начал торговаться, предложил вместо Главной Цыганской Тайны открыть разные другие свои секреты: как пежить коней негашеной известью, как подмолаживать им долотом зубы, как надувать сзади через полую трубку, чтобы казались покупателю сытыми и пузатыми.