Михаил Успенский – Там, где нас нет. Время Оно. Кого за смертью посылать (страница 146)

— А дружина куда смотрела?

— Ты же всех на заставы отправил. Да и не стал бы я надеяться на дружину.

Не будут они тебе больше подчиняться. Там теперь указчиками Заломай и Завид. Не казнил ты их в свое время, пожалел.

— А народ-то что же? Против законного князя пошел?

— Был ты народу добрый князь, а теперь ты народу первый враг.

— Это почему же?

— А кого за Смертью посылали? Кто ее снова в мир привел?

У Жихаря от обиды и ярости перехватило глотку.

— Так я же для них…

— Объясняй теперь. Когда Смерть воротилась, многие попадали замертво. Ну, кому-то от старости уже было положено, кто-то себе сдуру шею свернул, кого-то тюкнули сгоряча по темечку… Ты думал, они станут твои заветы блюсти?

— А Беломор что делал?

— Да косу эту дурацкую точил дурацким камнем. На него первого и набросились. Выживет ли, неведомо.

— Выживет, — сказал Жихарь. — Она к нему теперь добрая.

— Как белены объелись, — продолжал кузнец. — Мужики, бабы, детишки, старики… Орут: «Смерть Жихарю! Смерть пособнику Смерти!» Только могильщики да гроботесы за тебя заступались, но им тоже досталось. Княгиня хотела к народу выйти, да я не позволил, вывел через тайный погреб ее с княжнами и маленьким.

— Они-то чем виноваты?

— Вражеское семя потому что! — сказал Окул. — Когда терем жгли, казну твою растащили. Тут и дружина подоспела, мужиков раскидали, посекли, сами стали золото делить. Друг дружку тоже посекли, так что побитым гроботесам работы досталось много. Опять же ветер поднялся, сгорело чуть не полгорода.

— Ой, дураки, — сказал Жихарь. — А если соседи сделают набег? Кто их в бой поведет?

— Есть такое мнение, что снова надо звать на княжение Жупела–Кипучую Серу.

Образы его в каждой избе, даже на улицах намалеваны. Стоят вокруг зеленой лужи, той самой, из которой он народился, зовут, кличут, причитают… И, сказывают, бурлит что-то в луже, пена идет…

— А Карина к отцу ехать не захотела?

— Там же мачеха, — сказал кузнец. — Вот когда Жупел вылезет снова из грязи в князи, то Апсурда, конечно, к нему переметнется. А пока нечего у кривлян делать. Да и со степняками нашли время поссориться — договор разодрали, Сочиняевы гусли разбили. Теперь нас с восхода некому прикрывать.

Снова Жихарь оказался виноват перед всем белым светом.

— А твои-то как? Семья, подмастерья?

— На заимке, — сказал кузнец. — Где угольные ямы. Кузнецов, сам знаешь, от колдунов не отличают… Ох, Жихарь, как бы наш старый черт с крыши не сверзился!

Еле успели добежать до избы — почтенный разбойник действительно сверзился, да еще на лету заехал конопаткой по голове подхватившему его Жихарю.

— Вот, — сказал Кот, указуя на избу. — Теперь так не строят. Видишь, Жихарка, что творится? Правильно мы этих многоборцев всю жизнь грабили! И еще будем грабить! Вот у Дрозда ключица заживет — и пойдем опять по большим дорогам купцов досматривать!

— С вами, отцы, не пропадешь, — сказал богатырь, почесывая пораженную голову.

— Это так, — важно согласился Кот.

— Они с Дроздом чуть из–за бабки не подрались! — донес кузнец и подавился смехом.

— Круто наша полоняночка за дело взялась! — сказал Колобок. — Ликование в природе происходит. А всё мы! Так что не горюй! Случалось мне и во дворцах жить, и в хижинах убогих. Зато ты теперь понял, какие люди неблагодарные!

— Да нет, — сказал богатырь. — Они просто глупые, и даже не глупые, а… как бы это сказать… Ну, не выросли, что ли? Я бы, может, и сам несколько лет назад громче всех глотку драл у княжеского терема.

— Тоскуют по бессмертному житью, — сказал Окул. — Работать нужды не было, есть не хотелось… Можно было даже не дышать… А ты взял и враз их этого лишил!

— Да, — вспомнил Жихарь. — Кощей успел уйти?

— Еще как успел-то! Пятерых молодок за собой увел! — сказал Кот.

Кузнец вдруг помрачнел лицом:

— А вот сказитель Рапсодище не успел. Повесили его. Сочинителей всегда первых вешают, чтобы не сочиняли.

— Как же вы допустили…

— Не разорваться же было! И главное, кто? Те же, что вчера его песни слушали!

— Кого же они теперь-то слушать будут? Вот не ждал, не гадал, никогда за него душа не болела…

— Не терзайся, — сказал Окул. — Живучи на погосте, всех не оплачешь. Иди лучше к своим, только разбуди их тихонечко…

Жихарь снял с шеи Колобка и пошел в избу. Дверь Окул укрепил железными скобами, петли смазал — отворилась она бесшумно.

В сенях спал Дрозд, у самого порога, так что пришлось через него перешагнуть.

Окошко в избе было завешено темной тряпицей, сквозь которую солнце еле пробивалось. Карина лежала на лавке, такая же спящая, какой богатырь ее видел в последний раз, только сон был другой — тревожный, маетный. Ляля и Доля лежали в обнимку под столом на старой шубе, лица у близняшек были чумазые.

Сын–младенец устроился в колыбели — в той самой, которую некогда сколотил для Жихарки на скорую руку Кот или Дрозд. Он не спал, а внимательно смотрел на отца. Даже с каким-то укором.

— Блин поминальный! — прошептал Жихарь. — Да ведь я за всеми за этими мелкими делами про имя-то позабыл!

Он осторожно вынул младенца из колыбели, подошел к окну и, улыбаясь неведомо чему, стал тихим голосом перечислять–напевать все известные и дорогие ему имена.

На какое имя дитя откликнется — то ему и носить.

Красноярск, 1998 г.