Михаил Успенский – Там, где нас нет. Время Оно. Кого за смертью посылать (страница 123)
— Тихо ты, — сказал богатырь. — Какой же он ненастоящий? Тогда бы у него пупка не было, а у моего все на месте… Скажешь тоже… Терминатор… Вы скорлупу-то в пруд не бросайте, я за вами не нанимался убирать!
— Мое дело — предложить, — огорчился Рапсодище.
Притащилась на уютный зеленый берег еще парочка бездельников — Кот и Дрозд.
Разбойники тоже прибыли не с пустыми руками — прикатили, скрывая в высокой траве, небольшой бочонок. Угощение, видно, не далось им даром: нос у Дрозда слегка загнулся набок, покатый лоб Кота оживился свежей царапиной.
— И чего жадничают? — удивлялся Дрозд. — Все равно к вечеру рекой польется…
— Только бы Карине не донесли, — сказал Жихарь и выбил пробку. — Как она там, не слыхали?
— Молочко есть! — радостно доложил Кот. — Она покуда еще спит, но кормить уже кормит.
— Перед свадьбой бывает мальчишник, — сказал Рапсодище. — А для наших посиделок названия еще не придумали.
— Чего думать — глоткам освежай делаем сказал степняк. — Когда багатур аракчи — всякий жена молчи!
Жихарь пошарился в траве, вытащил несколько берестяных плошек — место у пруда заветное, испробованное.
— За материнство и детство! — провозгласил Рапсодище. Голос к нему уже вернулся.
А–а! — послышалось в траве. — Без меня–а! Сейчас выкажу! Сказано — наказано!
— Совсем дите стал наш Гомункул, вздохнул Жихарь.
— У детей такого нюха на хмель не бывает, — возразил Кот. — Надо же — откуда учуял! Чего тебе в тереме не сиделось, не считалось?
— А, Каравай–багатур! — обрадовался степной певец. — Закуси–хан! Отломи–джан!
— Дурацкие у вас в степи шутки, — сказал Колобок. — Баланс я подвел, сальдо с бульдом сравнил… Старуха эта вредная меня чуть щами не обварила… Вот, глядите на кафтанчике — я пятно солью засыпал. И все в один голос: не крутись под ногами, не крутись под ногами! Но несколько рыбок я все–таки уволок… Полелюй еще не приехал?
Стали гадать, осмелится ли староста оставить ярмарку без своего надзора, какие вести принесет Демон, не соберется ли к вечеру дождь, не подгорят ли пироги у нерадивых стряпух.
Пить из берестянок вкусно, а чокаться нельзя, поэтому приходилось только щелкать языками и прикрякивать.
— Останусь я у вас годочков этак на двести, — сказал разомлевший Колобок, — а потом дальше покачусь…
— Только поберегись — Голодный Степь не закатись, — предостерег его Сочиняй. — Там не смотрят: говорящий, неговорящий…
От безделья устают сильнее всего, и вот уже пошла дрема кругами возле высокого собрания, отвалились добры молодцы и старые старцы на травушку, посмотрели в голое небушко, заскучали и опочили каждый своим сном.
Колобок поглядел–поглядел на это сонное царство, зевнул с завыванием, закатился к Жихарю под бочок и засвистел крошечными ноздрями.
Тихо сделалось в мире, как всегда бывает перед большой бедой.
…По глади пруда скользил длинный и узкий челнок с лебединым изгибом носа. В челне лежал, скрестив на груди руки, король Яр–Тур — лицо у побратима было белое–белое. В ногах у короля сидела женщина в черном и бросала ему на грудь желтые цветы.
На противолежащий берег пруда выехал верхом на горбатом и мохнатом красном быке Лю Седьмой в дорогом парчовом халате зеленого цвета. Бедный Монах громким голосом читал стихи, отмахивая лад правой рукой, а левой бережно прижимал к себе глиняный жбан.
Увидев челнок. Бедный Монах соскользнул с бычьего горба, сделал несколько шагов и пошел прямо по воде. Яр–Тур поднялся в челне во весь рост, словно доска…
— …Вот где все лодыри собрались! Вот они где прохлаждаются! Любуйтесь, ваше величество! Вот как наш князенька дорогих гостей встречает! Уже хороши, еще за стол не садившись!
Богатырь тряхнул головой.
К нему — вполне наяву — приближались настоящий Яр–Тур и настоящий Лю.
Никакой женщины в челноке, уже вытащенном на берег, не было, и бык, привезший Бедного Монаха, был не красный, а самый обыкновенный, бурый. Только вот лицо у короля осталось белым.
За побратимами мелкими шагами поспешала гувернянька Апокалипсия Армагеддоновна с хворостиной в руке. Ради праздничка ведьма принарядилась в платье с петухами. Голову же она украсила немыслимой прической в виде корабля с парусами.
— Нет слов сказать, как я рад вас видеть, сэр Джихар! — тихо сказал король и попробовал поклониться, но чуть не споткнулся. Лю Седьмой успел поддержать его.
Жихарь вскочил, подбежал к побратимам, обхватил их за плечи. Тут же к нему присоединился Сочиняй–багатур.
— Что с тобой, братка? — вместо привета вскричал Жихарь.
— Достойный Яо Тун утомился с дороги, — пояснил Бедный Монах.
— Ха! — воскликнул Сочиняй. — Говори! Сочиняй все видит: Камелот–каган у себя много крови пролил! Сейчас лечить буду, трава баш–кильдым варить, баранья мозга кормить!
— Успокойтесь, сэр Сочиняй! — улыбнулся Яр–Тур. — Сэр Лю внимательно осмотрел эту пустяковую царапину…
— Да, — склонил голову Бедный Монах. — Яо Тун–ван уже не нуждается ни в каком лечении…
— Сейчас мы его в баньке попарим, — сказал Жихарь.
— Оставьте, сэр брат. Боюсь, что баня не пойдет мне на пользу, — улыбка у короля тоже была какая-то бледная. — Поздравляю вас с наследником. Теперь вы можете быть спокойны за судьбу державы… В отличие от меня…
— Как добрались до меня в одночасье? — спросил Жихарь. — Договорились, что ли?
— Шествующие незримыми путями неизбежно встречаются, — объяснил Лю Седьмой. — Друг мой, — добавил он шепотом, — не тревожьте покуда Яо Туна вопросами. Ему нужен покой. когда-нибудь я вам все растолкую или вы сами догадаетесь. О, кто эти достойные старцы?
— Мои наставники, — гордо представил Жихарь Кота и Дрозда. — Страшные, ужасные разбойники! Счастье ваше, что нынче не промышляют они на незримых путях, да и на зримых больших дорогах…
— А я? А меня? — обиделся Колобок из травы и подпрыгнул, чтобы гости смогли его разглядеть.
— Какая радость! — воскликнул Бедный Монах. — Вот она, подлинная сущность человека, избавившегося от всего лишнего! Смел ли я надеяться, что увижу такое собственными глазами!
— Это Колобок, гордость наша, — сказал Жихарь. — Он, братка, постарше тебя будет!
Лю Седьмой почтил Гомункула особенным каким-то поклоном.
Рапсодище тоже не стал дожидаться, покуда его представят, схватил гусли и грянул по струнам.
— Нишкни! — прорезалась наконец и гувернянька. — Я ведь чего пришла? Вы здесь тунеядствуете, герои, а кто будет кур резать? Ляля и Доля? Ну–ка ступайте все на птичий двор, там показывайте свою доблесть!
— Добрая старушка права! — воскликнул Яр–Тур. — Мы не имеем права обременять дам кровавой работой…
И все дружной толпой двинулись на куробойство, причем Кота и Дрозда вредная бабка подгоняла хворостиной, а разбойники уклонялись от ударов, подскакивая.
— Зачем вся орда ходи? — удивился Сочиняй. — Надо одному Каравай–багатуру ножик дать. Он как раз ростом с курицу — честный поединок будет, секим–башка…
— Я тебе не гладиатор наемный! — возразил Колобок. — Да и куры тут какие-то вечно голодные: того и гляди последнюю изюминку из меня выклюют… Не к лицу Вечному Герою будет сложить голову в битве с курями.
Насельщицы большого курятника тем временем почувствовали надвигающуюся беду и решили побороться за жизнь: собрались в кучу, вышибли ворота и рассыпались далеко за пределы птичьего двора. Петухи же предусмотрительно попрятались.
Сочиняй взял главенство на себя, расставил мужиков в цепь и велел гнать добычу к нему. Хоть и говорят, что курица не птица, но многоборская курица именно что птица — поджарая, закаленная, отчаянная. Прошлым летом, например, забрался ночью в княжеский курятник вор, так они его чуть не до смерти заклевали…
Яр–Тур снял с пояса охотничий рог и затрубил. Лю Седьмой вынул из бездонного рукава бронзовый колокольчик и стал размахивать им над головой.
Остальные просто улюлюкали.
— Надо было их прежде маком накормить, — сказал Колобок. На всякий случай он вооружился острой щепкой. — Они бы и уснули…
— Богатыри спящих да лежачих не бьют!
Апокалипсия Армагеддоновна стояла и скалила немногочисленные зубы:
— Охотнички бесталанные! Пока зайца убьют, вола съедят!
Наконец загнали–таки в цепкие руки Сочиняй–багатура одну–единственную черную курицу. Степной витязь одним взмахом ножа обезглавил бедняжку, другим выпустил ей потроха, третьим движением отбросил жертву в сторону.
— Хозяин режет — бабы перья выдергай! — пояснил он.
Кое-как загнали кур в загородку, взялись за ножи.
Тут выяснилось, что жуткие душегубы Кот и Дрозд не могут даже курицу зарезать.