Михаил Тырин – Z — значит Зомби (страница 50)

В ее собственной каморке сладко сопит техник Иван. Зинаида его напоила, накормила, с собой уложила. Да еще для развлечения во время смены сунула ему диск из хозяйских запасов, и техник собирается развлечься, как будет возможность. Уж больно название смешное: «Мертвый и довольный»[24].

3. Деревня Верхнесыжелье Уфимо-Глазовской губернии

«Говорили, что должно прийти три чумы: птичья, скотья и мертвячья. А как придет мертвячья, тут всему конец и настанет. Теперь же говорят, что конец миру не настал, потому что мертвячья чума еще не закончилась, а другие — что не три чумы должно быть, а семь.

Заговор от мертвяков — читать на закате. В некоторых деревнях после похорон родня покойного сидит первые три ночи на могиле до первых петухов и читает тот же заговор: „Мать сыра земля! Уйми всяку гадину нечистую от лихого дела. Поглоти нечистую силу в бездну кипучую, в серу горючую“, — чтоб не встал он нежитью.

По поводу баб, рожавших младенцев от нежитей. Сам я таких не встречал никогда. Только слышал от других. Скорее всего, выдумка, а может, бабы стыдятся признаться или бояться соседей»…

Тут чернила в склянке закончились, и ведун с раздражением заметил, что перо только попусту царапает бумагу. Пришлось встать, чтоб достать с полки новый пузырек. Чернила он делал сам, используя в основном печную сажу. А вот бумага была настоящая. Сейчас он писал на оборотах платежек, которых в каждой избе накопились целые кипы. Платежки каким-то непостижимым образом продолжали приходить еще несколько лет после начала эпидемии, а деревенские — они хозяйственные, ничего не выбрасывают, вдруг да пригодится. А для дела отдать могут. Еще использовал Михаил Кузьмич чистые страницы из школьных учебников, которые собрал у себя со всей деревни. На чем будет писать, когда они закончатся, он себе голову не забивал. Может, он еще и не доживет до того.

Свои записи Михаил Кузьмич никак не упорядочивал. Просто записывал все, что считал полезным. Понадобится людям — разберутся. Сам-то он был городской и в незапамятные времена работал инженером. Но угораздило его в тот роковой год приехать в отпуск к деду в деревню. А уехать уже не смог. Поначалу страшно было. А потом, когда все понемногу успокоилось, — ни дорог не осталось, ни транспорта. И вообще Верхнесыжелье и еще несколько населенных пунктов, до которых сократился его нынешний мир, оказались позабыты нынешней цивилизацией.

Сказать, чтоб он об этом сильно жалел — так нет. Пока связь еще работала, ясно было, что смертность в городах гораздо выше, чем в сельской местности. А если б и выжил, хрен знает, что там сейчас творится с производством и нашел ли бы он работу по специальности.

Что до прочего — люди здесь как жили со своего хозяйства, так и нынче живут. Удобствий вроде газа и водопровода тут отродясь не было, хоть счета за них и приходили. И, выходит, хорошо, что не было, — печи и колодцы никуда не делись. Электричество, правда, раньше было, нынче сдохло, но мы люди не гордые, и при лучине посидим.

В дверь постучали, и женский голос позвал:

— Михайла Кузьмич, ты дома ли?

— Куда ж я денусь?

Вошла старостиха Гликерия, крепкая, дородная баба, в прошлом — медсестра в районной больничке.

— Забыл, что ли? Все уж собрались, тебя только ждут, без наузольника нарекать нельзя.

— Уж прости, Гликерия Львовна, сейчас приду.

У падчерицы Гликерии днями дите народилось. Старостиха сама его в бане приняла и обиходила, не забыла прежнюю науку. А как роженицу с дитем из бани в дом отвели, пришла пора имя нарекать. А без ведуна это никак невозможно.

Ведуном заезжий инженер стал не нарочно, и не по собственному желанию, и первое время пытался односельчанам об этом напомнить. Просто так получилось. Что-то дед рассказывал, что-то в книжках читал, а память была хорошая. И когда чума добралась до Верхнесыжелья (как раз и дед тогда помер), народ совсем со страху с ума сходил, Михаил и сказал, что не надо девок в жертву мертвякам в чащу водить, а вот дед говорил — под тем домом, где первая зараза случилась, зарыть козла, кота, пса и петуха. Не то чтоб он в это верил, а просто девчонку, которую в лес волокли, жалко стало (она, правда, все равно потом померла). Однако ж после того зараза пошла на убыль, а в деревне припомнили, что дед евонный что-то эдакое знал. Известно ведь, что ведун только тогда помрет, когда силу свою отдаст в наследство. Не сумев никого убедить, что нет у него силы, Михаил придумал единственное средство — стал собирать и записывать все, касаемое до нежитей и чумы, что слышал от бабок или захожих путников. Иногда помогало. Его непременно звали на свадьбы и поминки — гнать нечисть — и просили наузольники-обереги. Делался оберег так: трава чертополох, некоторые корешки, кости птичьи и зверьи и щепоть соли завязывались в узелок — оттого он и назывался наузольником, и над ним произносился заговор. Люди взрослые носили наузольник на шее или навязывали на руку, а младенцам вешали над люлькой. Оберег ведун приготовил заранее и, взяв его, вышел из дому.

Жил он один, хотя — грех жаловаться — приходили к нему бабы и ночь скоротать, и обиходить. Остаться же насовсем — боялись, ведун же. По-настоящему, как деревенские, Михаил хозяйство вести так и не научился, разве что огород развел. А прочее ему приносили — и яиц, и молока, и рыбы, а ежели кто на охоту ходил, и мяса перепадало. И на всех свадьбах и поминках ведуна угощали, сейчас вот тоже положено.

В избе у старосты Ефима Ильича собрались гости — от каждого двора пришли уважить. Народу в деревне было немного, но уж кто выжил, тот выжил. Когда старостиха с ведуном вошли, гости встали и чинно поклонились. Ведун же сделал поклон хозяину, потом подошел к люльке, над которой склонилась старостина дочка Евстолия. Родила она без мужа, но по нынешним временам с младенцем ее замуж возьмут охотнее — значит, годна рожать. Про здоровье младенца Михаил спрашивать не стал, чтоб не сглазить. Вместо этого вынул наузольник и стал наговаривать.

— Минуй раба божьего все лихорадки, и лихоманки, Иродовы дочки — огнея, озноба, гнетея, грудница, глухея, ломея, пухлея, желтея, корчея, глядея, сухотка, икотка, водяница, а пуще всего — навья мертвея. Прочь отсюда, ляд, анчутка, шишимора, некошный! Слово мое крепко!

Собравшиеся повздыхали с облегчением — теперь нечисть младенца не подменит, а Ефим Ильич поднес ведуну стакан бражки. Сам же принял от жены чашку подсоленной воды. Всем известно, что нечисть соли боится. Старик макнул палец в чашку, начертил крест на лбу внука и произнес:

— Нарекаю тебя Вахромеем!

В прежние времена Михаил бы поправил «Варфоломеем». Теперь не стал. Незачем идти поперек обычаев.

Затем Евстолия унесла младенца Вахрушу, и гости уселись за стол, где уже стояло угощенье. Однако вволю насладиться не пришлось. Вбежал Егорка, соседский парнишка, которого за молодостью лет в гости не позвали.

— Ефим Ильич, беда! За овином кто-то чужой бродит! Не отзывается, не шугается, не иначе нежить!

Гости повскакали из-за стола. Мертвяки не тревожили деревню с лета, и народ расслабился, оружие с собой не таскал. Конечно, в доме можно было найти топоры и ухваты, но винтовка имелась под рукою только у старосты. Но прежде чем схватиться за нее, старик поглядел на ведуна.

— Ну что, Михайла, не зря тебя сюда позвали…

Мысль его была понятна. Ведуна не зря приглашали. Его работа — нечисть гонять, так пусть и гоняет, а тут нашептывать над травками мало. Пока народ по домам ружьями и вилами вооружится, ведун должен нежитя отвадить. Не сумеет — хоть задержит.

Михаил мог отказаться. Или просто сбежать. Но что ждет его в таком случае? Сейчас не те времена, когда он сам доказывал селянам, что никакими такими особыми силами не обладает. Он годами пользовался уважением и благами, которые это уважение приносило. И что будет после того, как с нежитем управятся без него? Поднимут на вилы? Или просто выгонят из деревни.

— Что ж, тогда пойду я, — сказал он, накидывая тулуп.

Все могло быть не так страшно. Мальчишка мог с перепугу принять за нежитя бродягу или дезертира, что надеется поживиться объедками с деревенского праздника. А то бывало, что и медведей-шатунов за нежитей принимали, впрочем, неизвестно еще, кто опасней.

Он медленно двинулся к овину. Народ побежал по избам — вооружаться, Ефим остался на крыльце с винтовкой в руках, охранять своих домочадцев. Вперед обчества он не рвался. Не потому, что был труслив. Однако уж у него в дому был внучек новорожденный, а всем известно, что нежить любит младенцев воровать. Вот когда соберутся, тогда и пойдут убивать захожего всем миром. А что соберутся, никакого не может быть в том сомнения. Помедлят небось немного, подождут, прогонит ли ведун нежитя или нежить заест ведуна, а потом пойдут всей толпой.

Так и случилось. Но когда толпа, ощетинившаяся вилами, кольями, самодельными пиками, и ружьями, выменянными у дезертиров, повалила по улице, навстречу им из-за овина вывернул ведун.

Шел он запинаясь, с трудом. Но не потому что был ранен или оглушен. Просто ботинок с левой ноги у него был обут на правую, и наоборот (хорошие ботинки, армейские, от деда достались, сносу им нет). И тулуп свой он вывернул наизнанку.