Михаил Тырин – Боги войны (страница 24)
— Какой — эта? — непонимающе завертел головой Пакор.
— Ну вон, слева…
Азиат перестал шарить глазами по приборам и четко повернул голову направо.
— Стоп! — поднял руку Дергач. — Ты чего, етитская сила, право-лево не знаешь?
— Почему не знаю? — снова обиделся Пакор. — Хорошо знаю. Вот левый рука, вот правый…
— Твою мать! — с чувством выругался Красильников. — Везет нам, как утопленникам.
— Еще раз покажи, — хмуро приказал Дергач.
Пакор уловил, что что-то идет не так, на всякий случай улыбнулся, но повторил все в точности — левую руку назвал правой, а правую — левой.
— Пиндык, — горестно закатив глаза, подытожил Дергач.
— Погоди, командир! Может, выкрутимся, — Вяхирев, тоже забравшийся в танк, сунулся вперед, повертел обритой наголо головой и спросил:
— Слышь, боец, а цвета ты различаешь?
— Э-э, моя цвета хорошо знает. Много! Красный, зеленый, желтый, синий, другие еще, — с достоинством, как маленькому, ответил Вяхиреву Пакор.
Красильников вынул из планшета несколько цветных карандашей, сунул под нос механику-водителю.
— Покажи, где какой.
— Вота зелены, вота желтый, вота красный, — тыча совсем в другие цвета кривым грязным пальцем, зачастил азиат.
— Нет, это пиндык, понял-нет? Самый настоящий, пиндыковский, — обреченно вздохнул Дергач. — Пошел я, мужики, к комбату…
— Стой! — Красильников застучал сапогами по броне, взобрался на башню и через распахнутый люк поманил лейтенанта. — Есть мысль, командир… Надо Моцарта звать. Зиновей — пулей, пулей давай!
Жора Моцаревский по кличке «Моцарт» был, пожалуй, самой известной личностью не только в 12-м отдельном танковом батальоне, но и во всей 37-й ударной танковой бригаде. Тому способствовал ряд факторов: Жора был одесситом, балагуром, бабником, пьяницей, гитаристом, а главное — кольщиком, причем неплохим. Словечко «кольщик», ничего не говорящее непосвященному уху, обозначало, однако, самую настоящую профессию, приносившую Жоре стабильный доход и широкую славу.
Пришел Жора не сразу. Прошло не менее часа, в течение которого Дергач и заряжающий Вяхирев, исполняющий по совместительству обязанности младшего механика-водителя, гоняли взмокшего Пакора по устройству танка, прежде чем между березками показалась высоченная крупногабаритная фигура, раскачисто шагавшая в сторону «Погибели». Худощавый Зиновьев трусил следом, прижимая к груди какой-то сверток.
Несколько секунд спустя Моцарт предстал перед экипажем во всей красе: руки по локти в карманах, из-под распахнутого ворота танкового комбинезона выглядывает тельняшка, смоляной чуб висит едва ли не до плеча, на краснощеком лице круглятся масляные глазки и дымит невесть откуда раздобытая кольщиком папироса-казбечина, прилипшая к нижней губе.
— Чего хочете, боевые друзья? — сплюнув окурок, поинтересовался Моцарт, глядя исключительно на Дергача.
— Ты оленя набить сможешь?
— Тю… Обидеть норовишь? — набычился кольщик.
— А песца?
— Уйду счас.
— На руки, — Дергач указал на непонимающе лыбящегося Пакора. — Оленя на правую, песца на левую, понял-нет?
— Шо платишь? — в голосе Моцарта послышались нотки заинтересованности. — Но предупреждаю сразу — тушенкой не интересуюсь.
— А тушенки у нас и нет, — усмехнулся Дергач. — Сапоги офицерские возьмешь?
— Хром?
— А то.
— Тада все будет в лучшем виде, — оскалил золотозубый рот Моцарт и повернулся к Зиновьеву, топчущемуся в стороне с совершенно шпаковским портфельчиком в руках. — Слышь, малой, тащи инструмент.
Пакор оторвал гордый взгляд от тыльных сторон ладоней, украшенных свежевытатуированными изображениями рогатого коня и облезлой собаки, задрал голову, повертел ею и с восторгом произнес, глядя на танковую пушку:
— Какой большая дуло!
— Дуло, брат ты мой, это когда из окна. А это, — Вяхирев указал на пушку, — ствол. Уяснил?
— Видать, совсем плохо у нас с народишком стало, коли чукчей в танкисты забривать начали, — проворчал Красильников.
— Э-э, моя — не чукча! — вскинул Пакор. Улыбка на его лице погасла, глаза расширились. — Моя — ндыбакана, настоящий людя! Чукча — плохой людя, мыгыргын! Чукча оленей угоняй, мужчин убивай. Чукча — мыгыргын!
— Понял, — толкнул Красильникова в бок Дергач. — Век живи, век учись — дураком помрешь. Везде люди воюют, даже чукчи с этими… ндыбаканами. Так и живем.
Смерть Лешки Черниченко, терзавшая экипаж, после появления нового механика-водителя не то чтобы забылась, такое не забывается никогда, но отошла на второй план, пригасла, как гаснет острая боль в ране после перевязки и ее заменяет боль тупая и ноющая, с которой живут долго, иногда месяцами и годами.
— Ракета! — заорал вдруг Зиновьев, указывая на взмывшую в небо зеленую звездочку. — Ракета, командир!
— Началось, — Дергач сплюнул и в нарушение устава просто махнул рукой в сторону танка — залезаем, мол.
Экипаж забрался внутрь. Пакор уверенно открыл центральный топливный кран, включил «массу» и проверил давление.
Вяхирев, как и положено младшему мехводу, отвернул кран гидравлической системы. Пакор посмотрел на датчик давления топлива и заорал так, что у ефрейтора заложило уши:
— Командира, моя готова!
— Запускай! — рявкнул в ответ Дергач.
Противно завыл стартер. Пакор выжал сцепление, завел двигатель и дал газ. Вяхирев повернулся, сбил с круглой головы механика-водителя пилотку и нахлобучил на нее танковый шлем. Зиновьев включил рацию и Дергач доложил комбату:
— «Седьмой», я «полста первый», к движению готов!
Танки по одному выползали из березняка и, перемалывая гусеницами сочный бурьян, двигались в сторону реки.
— Олень! — Дергач, высунувшись из люка, отдавал Пакору команды по переговорному устройству. — Так, держи дистанцию, прямо. Вот, вот, нормально. Песец! Песец, твою мать! Куда ты… Слева надо было объезжать, мыгыргын ты хренов!
— Командира! — тоненько закричал Пакор, не бросая рычагов. — Твоя ругаться — моя бояться, совсем не ехать!
— А я вот сейчас тебя расстреляю за невыполнение приказа, понял-нет? — психанул Дергач. — Вяхирь, дай ему по мозгам, чтобы в чувства пришел, понял-нет?
Дергач не видел, выполнил ли там, в грохочущем чреве танка, Вяхирев его распоряжение, но «Погибель Гитлера», упоровший было по целине к обрывистому берегу, вернулся в походный строй и довольно сносно попер по развороченной гусеницами других танков луговине к еще вчера разведанному броду.
— «Полста первый», что у вас там за кордебалет?! — забился в наушниках злой голос комбата.
— Все нормально, «седьмой», машина и экипаж в порядке, — прорычал Дергач.
— Смотри у меня, еще один такой фортель — глаз на башню натяну и моргать заставлю! — пообещал комбат и отключился.
— Комбат передал — если механик-водитель хорошо танк будет водить, медаль получит, — по-своему переиначил для экипажа слова командира батальона Дергач.
— Моя понял! — радостно крикнул Пакор. — Оленя и песец правильно бегать станут!
Дергач уперся локтями в броню и поднял к глазам бинокль. Комбата капитана Звягина он знал давно. Знал и поэтому нисколько не сомневался — свое обещание насчет глаза и башни Звягин выполнит…
Двенадцатый отдельный танковый батальон, да и вся 37-я «тяжелая» бригада, не зря были переброшены на правый фланг разворачивающегося 3-го танкового корпуса. Южный фронт готовился к наступлению, целью которого ставилось ни много ни мало, а захват территории, сопоставимой по размерам со средней европейской страной, какой-нибудь Бельгией или Швейцарией.
Само наступление должно было начаться через тридцать шесть часов. Командование фронта предполагало, что двенадцать дивизий, разбитых на две ударные группы, атакуют противника и, не ввязываясь в позиционные бои, совершат глубокий охват основных частей группы танковых армий «Ост». В то же время шесть дивизий и три танковых корпуса замкнут кольцо окружения с юга, после чего можно будет перемолоть отрезанные от баз снабжения вражеские танки самоходной артиллерией.
Ни лейтенант Дергач, ни комбат-двенадцать Звягин, ни даже командир 37-й ударной бригады полковник Овсянников ничего этого, разумеется, не знали. Бригаде была поставлена простая и понятная задача — форсировать реку Немочь, пересечь речную долину и к вечеру текущего дня занять брошенную деревню Вороновка. Конкретно двенадцатый батальон имел приказ закрепиться на высоте номер 234. Серьезного сопротивления на этом участке театра военных действий не ожидалось, и танкисты предполагали, что предстоящая операция — обычная фронтовая рутина, тактический маневр, никак на общий ход войны не влияющий.
Конечно же, они ошибались. В планах командования ударной бригаде отводилась очень важная, едва ли не ключевая роль. Дело в том, что именно долина Немочи представлялась стратегам из штаба фронта идеальным местом для прорыва противника. Здесь потрепанные танковые дивизии «остовцев» могли, а следовательно, и должны были попытаться вырваться из окружения. Но входившие в бригаду два батальона тяжелых танков КВ и 5-й танковый полк, на вооружении которого стояли не только Т-34-85 и ленд-лизовские «Матильды», но и трофейные Pz III–IV, и даже несколько устаревших Т-28, мало подходящих для встречных боев, но вполне годившихся для оборонительных действий — должны были встать на пути врага непреодолимым заслоном. Кроме того, к Вороновке ускоренным маршем двигался приданный бригаде дивизион СУ-76; прибытие «самоходов» ожидалось к утру. Командование дивизиона имело расплывчатый приказ «поддерживать танки 37-й бригады во всех боевых условиях».