Михаил Третьяков – Желтое окно (страница 3)

Губы ее произносят слова с такой четкой артикуляцией, что даже еще не включившийся в моем сознании звук ее хрипловатого голоса позволяет мне по этим движениям понять, о чем она говорит.

– …Так что там с вашими научными исследованиями на цитрогипсовом огороде? Мне кажется, что тема возможности утилизации отходов производства лимонной кислоты очень актуальна для нашего региона, или я не права?

– Да, конечно, фиторекультивация по крайней мере гораздо перспективнее, чем закапывание или складирование…

– Понятно, понятно. Ну а как там ваша новая сотрудница?

– Анна…

– Александровна, – подсказывает Ольга Николаевна.

– Очень хорошо. Давно уже не встречал такого одаренного студента. Схватывает на лету, и трудоспособность просто потрясающая, так что я вполне доволен.

– А что же Андрей Петрович, как он себя чувствует? Всё-таки попадание под дождь для многих оказалось смертельным.

– Идет на поправку…

– Очень хорошо. Вы часто бываете здесь?

– Да нет, время от времени забегаю, – словно стесняясь своей глупой слабости приходить сюда каждую неделю в надежде увидеть ее, снова вру я.

– Очень интересно всё-таки заниматься наукой. Новые проекты, задачи и цели, каждый раз научная загадка, которую необходимо решить, никакой рутины и однообразия. Вы, наверное, очень цените свое время, раз даже сюда приехали на машине, а живете ведь где-то совсем недалеко, если мне не изменяет память?

Меня трудно удивить, но это ей удается. Не думал, что она знает, как выглядит мой автомобиль.

– Это же ваша с номером девятьсот шестьдесят пять?

– Да, моя.

– А я вот сюда добиралась пешком… – и она многозначительно замолкает.

Я смотрю в наши пустые чашки и понимаю: партия продолжается, и теперь мой ответный ход. Чего же она хочет, почему так настойчива? А еще эти объятия и эта странная, непонятная мне наблюдательность, которую я раньше у нее не замечал. Преграда в виде наших отношений начальницы и подчиненного разрушена. Является это результатом моих действий или же ее инициативы? Что изменилось?

Любой шахматист может просчитать партию, если четко понимает логику действий противника, но стоит только закрыть от него одну клетку, как возможность прогнозирования ответных действий значительно снижается. А я нахожусь в такой ситуации, когда передо мной открыты всего несколько клеток, и, более того, даже не знаю, какими фигурами со мной играют.

Косохлест за окном стучит так, словно хочет достучаться до самого сокровенного и важного, а затем размыть это каплями дождевой воды. Но, судя по всему, мое лекарство сейчас рядом со мной, и поэтому мне не страшно, да и Сергей Иванович не мог меня подвести и должен был передать ей нейтрализатор.

– Я могу вас подвезти.

– Серьезно? Буду вам крайне признательна, только вот я никак не решу, куда мне ехать.

– Давайте сядем в машину, а там уже решим, куда и зачем.

Снимаю с вешалки дождевики – ее и свой. Оба надеваем защитные приспособления и выходим под дождь. Садимся в автомобиль. Она снимает капюшон, очки и маску.

– Как же я устала от этого намордника!

Я молча проделываю аналогичные действия и жду. Мое ожидание подобно ожиданию заклинателя змей, который должен своей дудочкой гипнотизировать змею. Только вот у меня нет этой самой дудочки.

– А вы, как вы справляетесь со всем этим? – спрашивает она.

– С чем этим?

– Бросьте, вы всё понимаете, только водите меня за нос.

– У вас очень красивый нос, почему бы за него не поводить?

– А поедемте к вам! Всю жизнь мечтала посмотреть, как живут настоящие ученые.

– Вы действительно этого хотите?

Она смотрит мне прямо в глаза и, выделяя каждое слово, произносит:

– Я могу себе позволить говорить и делать то, что хочу.

Завожу автомобиль. Магнитола автоматически запускается, но я ее отключаю.

– И почему это мы едем без музыки?

– Потому что я дал слово одному очень важному для меня человеку, что не буду ее слушать.

– Наверное, какая-нибудь женщина?

– Отнюдь.

– И что же не устроило этого человека в том, что вы слушаете музыку за рулем?

– Собственно говоря, это был мой личный выбор, связанный с выполнением одного моего условия.

– И конечно же, вы не расскажете мне, что это за выбор?

– Не могу, поскольку это не мой секрет.

– Ну, я такого дурацкого обещания никому не давала, так что имею полное право включить музыку, – говорит она, наклоняясь к магнитоле, чтобы найти кнопку включения.

– В моей машине мы будем соблюдать мои правила, а если вам не нравится, то придется ее покинуть.

– Что вы так завелись? По вашим правилам – так по вашим. Едемте уже, проведете мне экскурсию по своим хоромам. Или ваши правила вам этого не позволяют?

Я сдаю назад и, развернув машину, направляюсь домой по самому длинному маршруту. Мне интересно послушать, что расскажет мне Ольга Николаевна, учитывая, что сейчас мое сознание работает на повышенных оборотах, в то время как прежде все незначительные детали, связанные с ней, ускользали от моего внимания из-за моей занятости и попыток разобраться в причинах изменения поведения людей от дождя.

Когда я увидел ее, то понял, что музыка, которой я сам себя лишил ради нее, теперь не нужна. И это не только потому, что она была рядом и, возможно, в ее сумочке лежит нейтрализатор, – просто мне нужны были какие-то сильные эмоциональные раздражители, которые изменяли активность мозга. А еще… Я всё понял про нее. Картинка сложилась. Всему нашлось рациональное объяснение: и официальности, возникшей между нами, и моей осторожности в общении с ней. Сейчас я больше всего боялся того, что прав, что всё, о чем я неожиданно догадался, – не выдумка и не фантазия моего воспаленного мозга.

Она молчит. Видимо, обиделась или делает вид, что обиделась на то, что я не разрешил включить музыку. Это неловкое молчание, которое возникло из-за моей упертости и принципиальности, надо уничтожить.

– Все основные проблемы между людьми, как мне кажется, возникают по двум причинам: либо они не разговаривают и ничего не обсуждают, либо разговаривают и обсуждают. И как выбраться из этого порочного круга, мне непонятно до сих пор. Я редко даю какое-либо обещание, но если всё же делаю это, то это обещание не другому человеку, с которым меня ничего не связывает, а в первую очередь самому себе. Мне кажется, что сейчас люди потеряли уважение к словам. Слова стали инструментом для управления людьми и их сознанием, но утратили свое настоящее значение, а раз так, то и обещание становится формальным и ничего не значащим. Именно поэтому я и не слушаю музыку.

– Хорошо, а если человек, которому вы что-то пообещали, нарушит обещание, данное вам? Значит, и вы вправе нарушить свое?

– Нет. В том-то и дело, что не играет никакой роли, нарушит он его или нет. Важно не это, а то, что я свое не нарушу ни при каких обстоятельствах.

– Ну а если он, например, умрет?

– Вам не кажется, что в этом случае выполнить такое обещание – это просто дело чести?

– Ладно, не буду вас больше мучить. Мы, кажется, уже приехали?

– Да.

Мы надеваем маски и очки, натягиваем капюшоны дождевиков и выходим под дождь. До подъезда недалеко, и мне не нравится тратить свое время на эти лишние манипуляции, ведь я-то точно знаю, что опасность дождя не в нем самом, а в том, что скрывается под его завесой.

В подъезде стряхиваем капли дождя и подходим к двери в мою квартиру. Вставляю ключ и решительно делаю три с половиной оборота. Дверь бесшумно открывается, поворачиваясь на петлях. Сердце мое стучит с непонятной и в то же время вполне объяснимой частотой. Что будет теперь? Она перешагивает порог, и я понимаю, что этот ее шаг сжег все мосты и ничего больше никогда не будет так, как было до этого. Дверь закрывается, и я защелкиваю верхний замок на один оборот. Ольга Николаевна почему-то вдруг словно уменьшается в размерах, пропадают отстраненность и холодность, и я ощущаю рядом с собой живого человека. Она расстегивает дождевик, и я аккуратно, как величайшую для меня драгоценность, снимаю его и вешаю на плечики в прихожей. Ольга стягивает с рук резиновые перчатки. Кажется, вот-вот искры запляшут вокруг нас, возле глаз и воздух начнет мерно гудеть… Или же это шум дождя? Жду. Белые должны сделать свой ход. Вот она, «ласкеровская компенсация» за ферзя! Только мой противник пока еще не понял, чем это для него закончится.

Ольга вытаскивает из сумочки нейтрализатор и, поворачивая развернутую ладонь в мою сторону, спрашивает:

– Что это?

Игра пошла ва-банк!

– Совершенно не понимаю, о чем речь.

Она смотрит мне прямо в лицо, ища мои слабости, но я несгибаем. Иррациональное чувство, которое я испытываю, – совершенно немыслимое и непонятное, что-то, чему не могу дать логичного объяснения, – тянет и влечет меня к ней. Это не физическое влечение, не желание одного тела обладать другим, а нечто более глубокое – сродство с другим человеком не на уровне тел, а на уровне мыслей и представлений, в чем-то схожих настолько, что понимание приходит без слов. И именно благодаря этому ощущению я точно знаю, что она чувствует ко мне то же самое, но тщательно это скрывает от меня, как и я от нее. Только вот неслучайно утром мне вспомнились крысы Рихтера. Экспериментатор может сколько угодно любить подопытное животное – доставать его, гладить, играть с ним, но разделяющая преграда и разница между ними настолько существенны, что их не преодолеть.