Михаил Титов – Последний экспонат (страница 3)

Соколова наконец оторвалась от микроскопа, возле которого работала. Ее глаза, серо-стальные, без единой теплой искры, уставились на него. Она взяла справку.

– Причина смерти – острая кровопотеря вследствие торакотомии и последующего вскрытия брюшной полости, – зачитала она монотонно, как диктор. – Однако. Порез кожи и мягких тканей выполнен одним движением, очень острым, скорее всего, хирургическим скальпелем, профессионально, без рваных краев. Сердце и легкие извлечены с минимальными повреждениями, почти аккуратно. В мышечной ткани, в месте предполагаемого введения препарата – следы сукцинилхолина. Миорелаксант. Короткого действия, но достаточного, чтобы полностью обездвижить субъекта на пятнадцать-двадцать минут.

Она положила справку. Пауза была леденящей.

– Сукцинилхолин, – повторил Корнев, чувствуя, как в голове щелкает очередной логический затвор. – Его сложно достать?

– Для врача, медсестры, ветеринара, сотрудника лаборатории или музея с соответствующими коллекциями – нет. Для обывателя – практически невозможно. Это рецептурный препарат строгого учета. Но, как всегда, есть лазейки. – Соколова откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. – Ваш субъект не сопротивлялся. Его уложили на стол, ввели препарат. Через несколько минут, когда наступил полный паралич, но сознание, вероятно, еще сохранялось, приступили. Вскрытие было проведено при жизни. Смерть наступила в течение трех-пяти минут от начала операции.

Корнев представил это. Тихо. Без криков. Только скрип паркета под ногами убийцы, возможно, тихое шипение шприца, собственное дыхание жертвы, которое становилось все поверхностнее, пока не остановилось вовсе. И молчаливая, методичная работа. Как на уроке. Как на экзамене.

– Это медицинская точность, – сказал он вслух, больше для себя.

– Это медицинское преступление, – поправила Соколова. – Разница существенна. Ваш убийца не врач. У врача был бы другой почерк. Более… экономичный. Это работа человека, изучившего анатомию по учебникам и, возможно, на практике, но не в клинике. Он копировал. Он следовал схеме, возможно, даже иллюстрации из старого атласа. Он старался, чтобы было красиво. По канонам.

«По канонам». Слово Волкова снова всплыло в памяти. Реставратор. Копиист.

– Значит, он готовился, – пробормотал Корнев. – У него было все: препарат, инструмент, знание анатомии, доступ в музей ночью…

– И спокойные нервы, – добавила Соколова. Ее тон не изменился, но в глазах мелькнуло что-то похожее на профессиональное любопытство. – Это первое?

– Первое такое, да.

– Поздравляю. Вам повезло. Большинство всю карьеру режут пьяные дебоши. А вам достался художник. – Она снова повернулась к микроскопу, явно давая понять, что разговор окончен. – Будьте осторожны, Корнев. Такие художники часто пишут сериями.

Ее слова повисли в стерильном воздухе, как диагноз. Корнев вышел, и холод подвального коридора показался ему теперь внутренним. Он чувствовал себя не следователем, а студентом, которому выдали слишком сложную задачу. И в этом ощущении, стыдном и горьком, пробивался странный, возбуждающий интерес.

***

Вечер застал его снова у гранитного фасада музея. Он не планировал возвращаться. Просто сел в машину, и руки сами повернули руль сюда. Окна здания были темными, лишь в одном из них, на первом этаже, вероятно, в комнате охраны, тускло светился желтый квадрат. Он представил, как Маргарита Павловна, сменившая, наверное, дневную уборщицу, ходит по темным залам с ведром и тряпкой, шепча молитвы. Он не позвонил, не предупредил. Просто использовал служебный ключ, выданный на время расследования, чтобы открыть небольшую калитку для персонала сбоку от главного входа.

Скрип железа прозвучал оглушительно в вечерней тишине набережной. Внутри пахло по-другому. Днем запахи были приглушены людьми, светом, движением. Сейчас они выползали наружу: древесина, воск, пыль, камень, и под ними – тот самый сладковатый запах тления, который, как он теперь понимал, исходил не только от бумаг.

Он не пошел в Зал судебной медицины. Вместо этого он направился в Зал 1: «Средневековое правосудие и пыточные орудия». Инстинкт? Или логика? Если убийца реконструировал старые дела, то где-то здесь, среди железных дев, дыб и гаррот, могла быть зацепка. Не та, что бросается в глаза, а та, что осталась на периферии. Как обломок керамики.

Он включил мощный фонарик. Луч, резкий и белый, резал бархатную темноту зала, выхватывая из мрака фрагменты кошмара: оскал маски позорного столба, тусклый блеск цепей, острые зубья железной гребенки для пыток. Воздух здесь был еще холоднее, словно холод исходил не от температуры, а от самой сути экспонатов. Корнев двигался медленно, стараясь ступать бесшумно. Скрип паркета под его ботинками казался предательским.

Он проверял витрины одну за другой. Стекло было чистым, без отпечатков. Экспонаты лежали на своих местах, аккуратно, как учил Волков. Но его взгляд, уже настроенный на поиск диссонанса, искал что-то, что не вписывалось в эту мертвую гармонию.

И нашел. На витрине с коллекцией средневековых кандалов и наручников, в правом нижнем углу стекла, была царапина. Неглубокая, но свежая. Белая, не успевшая заполниться пылью. Она шла под углом, примерно в пять сантиметров длиной. В протоколе осмотра зала после убийства этой царапины не было. Ее могли сделать оперативники, но они работали в других залах. Или уборщицы. Но царапина была на уровне колена, в неудобном для случайного повреждения месте.

Корнев присел на корточки, направив луч фонарика прямо на повреждение. Под определенным углом свет выхватил не только саму царапину, но и мельчайшие блестки вокруг нее. Осколки стекла? Нет. Что-то другое. Металлическая пыль? Он достал из кармана чистый зип-пакет и кончиком пинцета аккуратно собрал несколько крупинок. Они блестели в луче фонарика тускло, серебристо-серым.

В этот момент где-то в глубине здания громко щелкнул выключатель. Звук был сухим, одиноким, и за ним последовала полная тишина. Или нет. Корнев замер, затаив дыхание. Ему почудился шорох. Не скрип паркета, а именно шорох, как будто кто-то перелистывает страницы в соседнем зале. Или перетаскивает что-то мягкое, тяжелое по полу.

Он резко выключил фонарь. Темнота нахлынула, густая, почти осязаемая. Она давила на глаза, на барабанные перепонки. Корнев прислушался. Сердце стучало где-то в горле, громко, неровно. Он пытался дышать бесшумно, через рот.

Тишина. Та самая звонкая, напряженная тишина музея ночью. Но теперь она была наполнена не пустотой, а присутствием. Кто-то был здесь. Может быть, с самого начала наблюдал за ним. Может быть, ждал.

Он не двинулся с места. Просто сидел на корточках в темноте, лицом к витрине с кандалами, и чувствовал, как холод от мраморного пола просачивается через брюки, поднимается по ногам, сковывает спину. Он был и охотником, и добычей. И понимал, что игра, которую он начал считать своей, на самом деле шла по чужим, еще не понятным ему правилам. А единственной новой уликой были несколько крупинок серебристой пыли в пакете, зажатом в потной ладони.

Второй акт

Шум начался еще до рассвета. Не крики, а сдержанный, деловой гул голосов, прерывистые переговоры по рации, визг тормозов под окнами отдела. Корнев, дремавший в кресле у себя в кабинете над раскиданными фотографиями и схемами, вздрогнул и выпрямился. Шея затекла, во рту был противный, медный привкус бессонницы. Он посмотрел на часы. Пять утра. Звонок на рабочем телефоне разрезал тишину вибрирующим, назойливым треском.

– Корнев? Высылай группу. Музей. Второй. – Голос Ставицкого был сдавленным, в нем булькала ярость, едва сдерживаемая. – Журналист. Тот, что вчера названивал, Малышев. Нашли в железной бабе. В прямом смысле.

Корнев почувствовал, как желудок сжимается в холодный комок. Не удивление. Предчувствие. Художник пишет сериями. Слова Соколовой отозвались в висках тупым ударом.

Дорога до музея промелькнула в серой, предрассветной мути. Город был пуст, фонари отбрасывали на мокрый асфальт маслянистые, желтые круги. В голове стучало одно: реагирует. Убийца следил. Читал новости, которых еще не было в печати, но которые уже гуляли в кулуарах. Игорь Малышев. Цепкой, не талантливый, но амбициозный падальщик от криминальной журналистики. Он звонил Корневу вчера днем, голос настойчивый, сиплый от сигарет: «Сергей Валерьевич, там же контекст! Музей – это символ! Давайте встретимся, я нашел кое-что по старым делам…» Корнев отмахнулся, вежливо, но твердо. Теперь он сидел в машине и грыз изнутри себя за эту вежливость. Надо было согласиться. Вывести его на свет. Защитить. Или использовать как приманку. Теперь поздно.

Музей стоял, окутанный сизым, сырым туманом, поднимающимся с реки. Гранитные стлы казались мягкими, размытыми, но от этого еще более неприступными. У главного входа уже толпились люди в форме и без, мигали синие огни. Ставицкий, в расстегнутой шинели, жестикулировал, отдавая распоряжения. Его лицо в холодном свете фар было землистым.

– Всё, – бросил он Корневу, когда тот подошел. – Всё, конец тихой гавани. Пресса уже в курсе. Через час тут будут съемочные группы. Ты хоть понимаешь, что ты упустил?

Конец ознакомительного фрагмента.