Михаил Титов – Метро. Семь станций о любви (страница 10)

– Угу, – поджала губы Ирка. – Если порча, вряд ли. У тебя такого не было?

– Да вроде нет, – покраснел я.

– А ты вообще-то симпатичный, – разглядывая столешницу, сказала Ирка и придвинула свой табурет ближе ко мне.

Я смутился совершенно. Пару раз мне признавались в любви, не без этого, но здесь, в деревне, услышать почти признание от полупьяной женщины мне почему-то показалось верхом неприличия. Но Ирка, видимо, так не считала, потому что спокойно расстегнула мне брюки и стала теребить, причем иногда достаточно больно, мой член. Я никогда не был пуританином и лицемером, и если женщина сама просила, всегда шел ей навстречу. Однако нынешняя ситуация была не из привычных. Больше того, ситуация была нелепейшей, да я, честно говоря, испугался: не проснется ли Толик. Она поняла одну из причин моей сдержанности, потому что, наклонившись к уху, прошептала:

– Он теперь долго будет спать. Пойдем.

Она так и повела меня в спальню, держа за член. Абсурд – не выходило из головы. Империя петровских чувств какая-то.

Ирка скинула с себя халат и повалилась на кровать, увлекая за собой и меня. Мне пришлось ей уступить. Наверное, я слишком слабохарактерный, если так легко уступаю под напором чужой воли. У меня от волнения даже ладони вспотели. Какой там секс, я был уверен, что и лечь на нее не смогу. Но надо отдать ей должное: в рамках своего деревенского образования она была мастерицей и все-таки добилась того, чтобы я принял боевую позицию…

– Спасибо, – сказала Ирка, отвернувшись к стене. – Я думала, что уже забыла, как это делается.

От Ирки пахло молоком и свежим потом. Непривычно и немного пугающе. От Аньки, подумалось мне, пахло лучше. Духами или дезодорантом. Всегда немного горько и вызывающе. Но и то, и другое мне нравилось больше и было ближе, чем нынешний молочно-потный запах.

– С домом-то что решил? – неожиданно спросила Ирка.

– С домом? – повторил я, не совсем понимая о чем она. В голове еще не полностью рассеялось легкое помутнение.

– Продашь?

– Не знаю, – совершенно растерялся я. – Теперь уже, наверное, нет.

«Хотя зачем он мне нужен, этот сраный дом», – подумал я. Если я здесь света белого не вижу, если я здесь с людьми человеческими встретиться не могу. Если я, в конце концов, в сортир даже не могу по-человечески сходить, а вынужден терпеть до последнего и потом, как угорелый, мчаться туда через весь двор, напоминающий полигон для испытания танков. Сделаю широкий жест, подарю дом Ирке с Толиком. Может, правда, жизнь у них наладится? Ирке я, конечно, об этом говорить не стал, а то получалось, что я клюнул на ее простодушный и дешевый прием – заработать дом телом.

– Сам жить будешь? Или сдашь? – настойчиво расспрашивала Ирка. – Мы могли бы снять, если не очень дорого.

– Не знаю пока, – вновь повторил я и стал натягивать брюки.

Ирка обиженно засопела, поднялась вслед за мной, накинула халат и, застегивая пуговицы, пробормотала, но так, чтобы я расслышал:

– Я, между прочим, мужу изменила. Первый раз.

Я сделал вид, что не услышал. По большому счету, мне было безразлично: в первый у нее это раз или последний. Тут на кухне загремела посуда, и Ирка вылетела из спальни, на ходу поправляя волосы. Не давая ни слова сказать Толику, она схватила свою куртку и крикнула:

– Домой пошли! Хватит сидеть!

Толик спросонья растерянно захлопал глазами и, пошатываясь, пошел вслед за женой.

Выпроводив их, я попытался уснуть. Но кровать неприятно пахла не очень чистым женским телом и спермой, да и не по себе было от мысли, что я так и не научился умению отказывать. Оно мне сейчас очень бы пригодилось. Взяв подушку, я перешел на диван, но и там не нашел покоя. Тогда я лег на пол, поближе к окнам, чтобы увидеть звезды. Редкие голубые точки равнодушно помаргивали сквозь разодранные ветром облака. Но запредельно далекие звезды, пусть даже и безучастные ко всему, были единственной нитью, связывающей меня с городом. С тем местом, где остались Анька, друзья, работа, новая должность, которую, наверное, уже отдали другому. Игорю, например. Или одной из Галек. Интересно, они хоть раз вспомнили обо мне за эту неделю? Могли бы и всполошиться ради приличия: человек все-таки пропал. Или они как эти звезды: крутятся где-то по своим орбитам и плевать им хотелось на меня? Звезды-то хоть связывают меня с городом. Там они такие же, правда, едва различимые из-за обилия огней.

Я лежал и думал, глядя на небо, что пора браться за ум, свой ум, растить и воспитывать его, чтобы ни у кого не идти на поводу, а только у себя. С этой мыслью я и заснул, успев еще подумать напоследок, что завтра надо собрать свои нехитрые манатки и валить отсюда пешком, все тридцать километров до райцентра, этого ближайшего очага цивилизации, пока совсем не врос в чернозем.

Когда я вернусь в город, я обязательно разыщу Аньку. Я скажу ей: «Выходи за меня. Будем стареть вместе». Она, наверное, рассмеется. А я ей просто прикрою рот ладонью и прошепчу: «Я буду любить тебя старой и страшной. До самой смерти.»

Тамбов, 1992—1997 гг., Югорск, 24 февраля – 24 апреля 2004 г.

Леночка

Третья четверть самая долгая, нудная и потому особенно тяжелая. Февраль только начался, а уже казалось, что ничего, кроме учебы – бесконечных формул по физике, сочинений по русской литературе 20 века, непонятных геометрических теорем и прочей ерунды, которой в выпускном классе усиленно забивают голову, в целом мире не существовало. А ведь впереди еще бесконечный март, и опять то же самое почти до конца месяца: формулы, теоремы, сочинения, контрольные и подготовка, подготовка, подготовка к выпускным. А где-то там, далеко-далеко, короткие весенние каникулы (о летней передышке даже и не думалось) и чуть ближе – едва заметное светлое пятнышко – восьмое марта. Да и то – именно пятнышко. Не успеешь проснуться, как все закончилось, и снова тащиться в школу. Правда, накануне будут какие-то необязательные подарки и обязательные поздравления от одноклассников, кто-то кому-то что-то особенное – не общее, а от души – подложит под парту, и все будут знать кто-кому-что, и говорить потом целую неделю, и Леночка устанет от этих разговоров и будет деланно смеяться в туалете, главном месте всех девчоночьих пересудов. От такой перспективы Леночка тяжело вздохнула и прислушалась к разговору за соседней партой. Ей даже пришлось сесть вполоборота, чтобы лучше слышать, о чем шептались ее соседки.

– Вика, не смеши, он же взрослый мужик. Сколько ему лет?

– Двадцать семь.

– Старик. Вот и раскручивай его, – учила Дашка свою напарницу (или напартницу?) Вику. – Денег, наверно, немерено.

Вика погладила залитую лаком осветленную челку, поправила золотое кольцо в правом ухе.

– Наверно, – пожала плечами. – Я не спрашивала.

– Не спрашивала, – передразнила Дашка. – Тут и спрашивать не надо. По нему видно. На иномарке ездит. Значит, с деньгами. Тем более надо потрясти.

– И как? – раздраженно спросила Вика. – Так прямо и сказать: денег дай?

– Намекни ему.

– Как? – все не понимала Вика.

– Блин, ты что, дура? – разозлилась Дашка. – Тысяча способов. День влюбленных скоро. Вот и скажи, что хочешь что-нибудь особенное.

– Ты такая простая. Как сказать-то?!

– Ну, расскажи ему, что тебе в прошлом году на день влюбленных твой бывший подарил, ну, цветы, например, и коробку конфет. А ты устала от банальных подарков и хочешь что-нибудь такое, оригинальное.

– Я подумаю, – отмахнулась Вика.

– У тебя с ним что-нибудь было? – Дашка все не унималась.

– Ну, целовались несколько раз, – неохотно ответила Вика.

Заслушавшись, Леночка не заметила, как повернулась и застыла с полуоткрытым ртом.

– Чего надо? – Дашка скорчила злобную гримасу. – Туда смотри, – ткнула она пальцем в направлении Светланы Петровны.

– Сюда все посмотрели, – словно расслышав Дашкин приказ, оторвалась от доски почти сливавшаяся с ней тощая и прямая Светлана Петровна. – Так, – она постучала мелом по основанию странной фигуры, – выглядит формула бензола, так называемое бензольное кольцо. Быстренько в тетрадь зарисовали и запомнили.

Леночка хотела было обидеться на Дашкину грубость, но вместо этого тихонько засмеялась, как будто всхлипнула. Никто этого не заметил, а Леночке просто вспомнилось, как она нашла в книжном шкафу потрепанную брошюрку, изданную в далеком 1989 году. Название ее Леночка забыла, да и автора тоже, наверняка знала только, что книжицу в свое время купил отец, пропавший со второй женой где-то на бескрайних просторах Сибири три года назад, она (книжка) была Леночкиной ровесницей и еще, что были в ней очень смешные стихи. Что-то такое про непонятную уже советскую политику, про кооперативное движение, и про проститутку, которая «женщина в прозрачном платье белом», и самое смешное – про Снегурочку-Каплан, у которой во лбу – бензольное кольцо.

– Во лбу бензольное кольцо, она прошла Афган, – процитировала Леночка вполголоса.

– Что? – посмотрела на нее соседка Настя.

– Она прошла Афган, – на автомате повторила Леночка.

– Света, что ли?! – сдвинула брови Настя. – Сдурела?! Какой Афган?! Она скорее Великую Отечественную прошла.

– Да не, это я так, стихотворение вспомнила, – испугалась отчего-то Леночка.

Настя усмехнулась, покрутила пальцем у виска.

– Лучше Свету слушай. Завалишь химию. И так ничего не понимаешь.