Михаил Титов – Дочки-матери и другие истории о любви (страница 9)

Толик приподнялся из-за стола, но не удержал равновесия и рухнул на пол, промахнувшись мимо табуретки. Ирка тяжело вздохнула, но помогать мужу не стала. Стояла и, сложив руки на груди, молча наблюдала, как тот с трудом отрывает себя от пола.

– Мы завтра зайдем. Проведать, – подхватив Толика под руку, сказала Ирка. – Чтоб ты не скучал.

– Угу, – буркнул я.

В понедельник с утра, напялив старые дедовы кирзачи, я, чавкая грязью, потопал в контору.

– Куда грязь тащишь?! – возмутилась престарелая секретарша в приемной главы поселковой администрации. – Сапоги не мог помыть?!

Пришлось выйти на улицу и потоптаться в луже, взбалтывая грязь. Сапоги от этого чище не стали, но хоть комья липкой земли отстали от подошвы.

– Теперь можно? – вновь заглянул я.

– Городской, что ль? – несколько смягчилась тетка, поглядев на мои сапоги. – Я тебя что-то не знаю.

– Городской, – смиренно кивнул я.

– Из райцентра?

– Из области.

– Из области?! – разозлись вдруг секретарша. – И чего надо?

– Да я насчет автобуса хотел узнать, – причину ее гнева я так и не понял.

– Какой автобус?! – тетка ткнула пальцем в окно. – Дождь третий день льет. Теперь, как минимум, через неделю к нам решатся ехать. Дороги-то нет.

– А на чем отсюда можно выбраться? – с робкой надеждой спросил я.

– Сказала бы я – на чем! – почти с яростью бросила женщина. – Да образование не позволяет. Демократам своим претензии предъявляйте!

– Каким демократам?! – несколько растерялся я.

– Городским вашим, – объяснила секретарша. – Развалили все вначале, а теперь они ходят и удивляются: где автобус?!

– А позвонить от вас можно? – не унимался я.

– По межгороду?

– Да.

– Нельзя.

– Я заплачу.

– Да хоть расплатись весь. За неуплату отрезали.

– А где можно позвонить?

– А я откуда знаю? На почте.

– Так она закрыта.

– А я чем могу помочь? Небось, мобильный-то есть, вот и звони.

– Да, не берет он у вас.

Секретарша развела руками.

– Ничем помочь не могу. Уж тут-то я ни причем.

– Значит, автобуса тоже не будет?

– Слушай, ты чего вынюхиваешь тут?! – взорвалась тетка. – Я тебе уже все объяснила. Нет ничего: ни телефона, ни автобуса. Иди, в другом месте ищи, демократ в штанах.

Поиски альтернативного транспорта успехом тоже не увенчались. Никто так и не рискнул выгнать свои старенькие допотопные «Запорожцы» и «Москвичи» из гаражей. Как заявил мне владелец одной железной кобылы, в такую погоду хороший хозяин и собаку из дома не выгонит.

– Я сто рублей плачу, – демонстрировал я коричневато-желтую бумажку.

– Мне потом ремонт в тыщу обойдется, – сплюнул сквозь зубы мужик.

– Двести хватит? Тут езды-то.

Мужик почесал висок, в глазах появилось сомнение.

– Не-а, – наконец решил он. – Не поеду.

– Пятьсот, – повысил я ставку.

Мужик замолчал, покусал нижнюю губу, снова сплюнул.

– Если завтра дождь закончится, то послезавтра поедем, – выдал он.

– Мне бы сегодня надо, – с робкой надеждой протянул я.

– Сегодня никак, – отрезал мужик и ушел в избу.

Моего терпения хватило ненадолго. Уже к среде я смирился с тем, что Петровка еще на неделю станет моим домом, и перестал смущать местных жителей огромными, по деревенским меркам, гонорарами за вывоз моего тела за пределы деревни. Тем более, что к среде наши ежевечерние посиделки с Толиком и Иркой приобрели новую окраску. Под непрекращающийся шум дождя, то едва слышный, то угрожающий, мы вдруг заговорили на темы, напрямую не связанные с домом никак: стали обсуждать местную жизнь. Ирка начала.

– А у нас колдунья живет, – ни с того, ни с его заявила она. – На отшибе дом видел? Порчу наводит.

Эту бабку я помнил с детства. Она вроде бы и не состарилась с той поры. Тогда мы ее очень боялись: одетая всегда в одни и те же черные лохмотья, постоянно – в некогда черном, но выгоревшем до серого цвета, платке, она почти не появлялась в деревне, ни с кем не общалась, даже пенсию не получала: почтальоншу, разносившую пенсию по домам, старуха начинала ругать, как только та появлялась в зоне видимости. Для деревни подобных странностей вполне хватало, чтобы считать Большуху, так ее прозвали, видимо, еще сто лет назад, ведьмой.

– Она и Тольку моего сглазила, – продолжила Ирка. – Он ей сена не привез. Толька ж до этого почти не пил совсем. А тут Большуха к нам приперлась и просит сена ей привезти: коз кормить. Ну, Толька и сказал ей, что ему сейчас некогда. Он на тракторе работал в колхозе. Она как зыркнет на него. Толька согласился, но уже поздно было. Большуха его уже сглазила. Он и запил через месяц где-то. Так и пьет с тех пор.

– Может, его к врачу свозить?! – предложил я.

Ирка недоверчиво на меня посмотрела.

– Какой врач? Тут бабку надо искать, чтобы его отшептала. Вроде, есть такая в Красивке, но Толька ни в какую не соглашается ехать.

День ото дня наши разговоры приобретали все больший философский оттенок. Правда, мировоззренческие установки Ирки, да и Толика, дальше колдовства, порчи и сглаза не уходили. Оба считали, что если бы не давешний сглаз Большухи, сейчас у них все было бы хорошо, и жизнь наладилась бы. Мои робкие призывы – искать причины в себе – отвергались напрочь.

– Раньше же он так не пил, – твердила Ирка. Толик заученно поддакивал, выплескивая в глотку стакан за стаканом.

Через два дня разговоры о черной магии мне порядком наскучили. Тем более, что рано или поздно они заканчивались намеком на то, что на баболином доме тоже может быть порча. Бабка, мол, с Большухой разругалась в свое время. Пришлось поменять тактику и перевести разговор в иное русло. На работе у нас сказали бы: перешли от чернухи к позитиву. И к субботе, когда Ирка позволила себе небольшую передышку в сдерживании питейных порывов мужа и выпила вместе с ним, за компанию, мы и вовсе стали травить анекдоты. Травил, по большому счету, один я, потому что Толик по обыкновению дремал, изредка вскидывая голову, а Ирка анекдотов не знала, кроме совсем древних, так что даже над старыми запиленными шутками она искренне хохотала. У нее оказались на редкость красивые зубы, ровные и плотно, без единой щелочки подогнанные. «Ее бы подкрасить и переодеть, она бы ничего себе вышла, – подумал я, глядя на ее зубы. – В других условиях она могла бы и Ремедиос Прекрасной быть». Я представил Ирку в легком платье, которое колышет ветер, длинные волосы разметались в разные стороны. Она стоит у околицы деревни и улыбается, глядя куда-то за линию горизонта. Прямо хрестоматийный образ романтической девушки.

– Блин, прикольно, – сказала Ирка, просмеявшись. – Что там еще у вас в городе рассказывают?

Ремедиос Прекрасная мгновенно была унесена ветром, и передо мной осталась немолодая уже идиотка, запуганная на излете двадцатого столетия колдунами и ведьмами.

За неделю своего вынужденного заточения в Петровке я понял, почему здесь пьют. Большуха тут явно не причем. Тоска, безысходность и неумение занять себя – вот три слагаемые части деревенского несчастья. Я тоже пробовал пить. Но мне – в силу выработанной годами привычки – нужна после этого хорошая компания, адекватный разговор, на худой конец – танцы. Здесь же ни первого, ни второго, ни третьего. Да и от местного самогона никакой радости. Дурнота одна. После первого стакана хочется найти веревку, перекинуть ее через сук и удавиться. После второго – начинаю искать веревку и дерево. После третьего, слава Богу, ложусь спать. Так что со своим вечерним чаем вместо самогона я, наверняка, казался Ирке с Толиком не вполне здоровым.

– Прикольно, – повторила Ирка. – Ну, рассказывай еще.

Толик приподнял голову, пробормотав что-то невнятное, и тут же уронил ее на стол. Я пожал плечами:

– Вроде все.

– Да-а?! – разочарованно протянула Ирка. – Может, вспомнишь? Я давно так не смеялась.

От самогона она совсем раскраснелась, глаза блестели, и если бы она еще молчала…

– Слава, – Ирка впервые за все время назвала меня по имени. – Вот ты человек образованный, все знаешь. Скажи мне, – она помолчала, раздумывая – говорить или нет. Решившись, она выдохнула: – У меня Толька ничего уже не может… Понимаешь?.. Это порча? Или можно вылечить?

Я покосился на Тольку, безмятежно сопевшего, уткнувшись лицом в стол. Откровение Ирки озадачило меня. На роль духовника я никак не претендовал.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Сейчас многое лечат. Импотенцию тоже.