Михаил Теверовский – Зло той же меры (страница 32)

Нервы у Андрея не выдержали у подъезда. В какой-то момент он просто сорвался с места и побежал, несмотря на то что в машине тоже со всеми кричал и улюлюкал. Коля в ответ лишь плюнул на землю и сказал, что трусливая девка может убираться на хрен. И добавил, что вот если Андрей выдаст их, то тогда станет трупом. Но и в тот момент Дима не захотел сбежать. Ему это даже в голову и не пришло. Он всей душой считал Андрея самым настоящим предателем. И впервые был не согласен с Колей, хоть внешне и никак не проявил этого, – в глубине души Дима был уверен, что предатель должен поплатиться кровью.

После этого они поднялись на нужный этаж, который был записан у Коли в какой-то эсэмэске в телефоне, вскрыли дверь коридора и приблизились к нужной квартире… Волна ужаса и стыда вновь охватила Диму, он вскочил на ноги и принялся мерить свою комнату шагами, бросаясь из угла в угол, словно загнанный зверь.

– Чёрт возьми! За что мне всё это, почему всё это произошло со мной!..

Они взломали дверь квартиры. Незнакомая женщина вышла в прихожую, увидела их и стремглав бросилась вглубь квартиры, закрывшись в одной из комнат. Дима помнил то приятное чувство, которым наполнилось всё его тело: адреналин с чувством вседозволенности и власти. На этот раз не он был жертвой, не ему нужно было скулить и убегать. Впятером они вломились в комнату, в которой была та женщина и маленькая девочка… И тогда вся уверенность и ярость разом покинули Диму. Он стоял в дверном проёме, не в силах шелохнуться и не смея дышать. В тот момент он осознал, что будет происходить дальше на самом деле. Лишь тогда понял, что ошибся…

– Почему я не убежал с Андреем… За что, Господи! Боже мой, за что!

Дима упал лицом в подушку, пытаясь заглушить ею рвущийся из горла крик отчаяния. В какой-то момент воздух начал заканчиваться, он не мог вдохнуть – в его голове проскользнула мысль: а не убить ли себя? Не прекратить ли все эти мучения? Но он не смог… Дима отбросил подушку и принялся изо всех сил бить себя по лицу и шее, размазывая слёзы и сопли.

Перед своими глазами он вновь увидел испуганное лицо женщины, которую удерживали двое из банды. И как Коля приказал ему спустить штаны и стать мужчиной. Дима не хотел, но как он мог сопротивляться силе и влиянию Коли?

– Я не мог ничего сделать… не мог…

Затем в голове плотный туман и следующее отчётливое видение, словно фотография, как два мёртвых тела лежат посреди комнаты… Оглушённый и опустошённый, Дима последовал за Колей – тот разрешил им унести с собой всё ценное, что они смогут найти за пять минут. Пока остальные члены банды словно ураган носились по квартире, выискивая деньги и драгоценности, выставляя в коридор дорогую бытовую технику и электронику, Дима, недвижимый, стоял посреди всего этого, опустив руки и не чувствуя, не помня себя.

Дальше он не совсем помнил, как они вышли из дома, как проехали пару кварталов, после чего Коля сказал им всем расходиться и ещё раз напомнил, чтобы они держали язык за зубами. Видимо, не будучи до конца уверенным в Диме, он пошёл с ним. По пути им встретился какой-то бар, в котором они напились до чёртиков, а Коля всё хвалился, что теперь он будет главным решалой Новоградска, что за его спиной теперь такие люди, о которых Дима и помыслить не может. И очень часто повторял известную в городе фамилию: «Керчев».

Дима сполз с кровати и забился в угол комнаты, словно хотел спрятаться от кого-то. Он был весь в поту, ему было тяжело дышать. Пошарив руками по карманам, он нащупал пакетик с каким-то веществом, которое ему на прощание дал Коля, обнимаясь с ним, хваля за стойкость, но при этом продолжая называть его жирной свиньёй. Раньше Дима никогда не использовал наркотики, только пил алкоголь, скорее следуя примеру Андрея, а не в целях получить удовольствие или расслабиться. Но теперь, в надежде заглушить все чувства и боль, повторяя за главой банды, высыпал содержимое пакетика на заднюю поверхность руки и снюхал сначала левой ноздрёй, затем правой. Всё его тело словно наэлектризовалось, вернулись жизненные силы… Но боль в сердце и жгущее чувство стыда не покинули его.

– Смерть… Я должен умереть. Давно должен был. Только никак не решался, идиот…

Бубня под нос, Дима подошёл к окну и вновь настежь раскрыл его створку. Взобрался на подоконник, закрыл глаза… Но не смог заставить себя сделать шаг. Прыгнуть вниз… Медленно спустившись обратно на пол, Дима свернулся калачиком и, сотрясаясь от рыданий, так и уснул, искренне проклиная и ненавидя себя.

Я помнил этот день так, как будто он произошёл только вчера. Выпускной из детского дома, приуроченный к моему совершеннолетию. Разумеется, это не какой-то там праздник с концертами, фейерверками и громовым оркестром, нет. Всё намного проще и банальнее – тебе исполняется восемнадцать лет, ты берёшь свои небогатые пожитки в виде сумки или рюкзачка, набитого одеждой, и просто выходишь за в печёнках уже сидящий забор. Слова напутствия и пожелания удачи от педагогического состава? Сержант что-то попытался сказать, но я просто-напросто послал его в пешее эротическое и добавил ко всему этому иллюстрацию ему под самый нос в виде признанного во всём мире символа «фака». Такой был уговор у нас с ребятами в группе. Каждый, получая свободу, должен был подпортить настроение этому расфуфыренному петуху. Ох, никогда не забуду налитые кровью поросячьи глазки и трясущиеся от бессильной злобы третий подбородок и щёки, ведь такую картину он видел уже аж в третий раз, что, как он догадывался, не могло быть уже простым совпадением, а означало для него самую настоящую статистику, которая будет продолжаться и дальше. Конечно, после такого перформанса огребала вся группа, но эти секунды позора и унижения этого идиота того стоили, все это понимали, принимали и соглашались.

На улице стояла мягкая тёплая погода, вполне соответствовавшая середине лета в Подмосковье. По небу медленно ползли редкие перистые облака, изредка закрывая собой яркое солнце, которое, как мне казалось, даже улыбалось мне. Оказавшись на верхней ступеньке лестницы, ведущей прямо к воротам из этого проклятого ада, я всей грудью набрал свежий воздух, казавшийся в тот момент таким сладким и свободным. Мне даже было плевать на направление, свёрнутое и лежавшее в паспорте, по которому на следующий же день я должен был явиться в полицейский участок в Москве, находившийся ближе всего к родительскому дому, для вступления в ряды правоохранительных органов. Как интересно – квартира, в которой я провёл всё своё детство и юношество, больше нашей семье не принадлежала, но всё равно являлась местом моего прикрепления… Почему у нас всё всегда делается как будто через цирк и клоунаду? Ещё и приправленное несчастьями, горечью и отсутствием веры в возможность счастливого будущего.

Сразу же за КПП с серьёзными пузатыми дядьками-охранниками, по внешнему виду которых можно было нечаянно ошибиться и решить, что они имеют звания не меньше полковников, меня ждала Лиза. Она смотрелась ярким и по-настоящему живым пятном на фоне серого, проржавевшего и покосившегося забора, помятого и потёртого шлагбаума. А также этой охранной будочки, собранной из советского силикатного кирпича, уже потрескавшегося и кое-где осыпавшегося, сильно напоминавшей внешне общественные туалеты нулевых годов двадцать первого века, которые я ещё успел застать. Да и, скорее всего, некоторые из них всё ещё сохранялись в малодоступных уголках нашей родины. На Лизе было надето длинное жёлтое платьице, на шею повязан лёгкий платочек, а на ногах – маленькие бежевые кроссовочки. В руках она держала небольшую сумочку, теребя её пальцами, как она всегда делала, когда волновалась. Увидев меня, она улыбнулась такой яркой и счастливой улыбкой, что я вмиг окончательно лишился самообладания и стремглав побежал к ней, несмотря на начавших кудахтать охранников. Мне было плевать на них. Я приблизился к своей любимой и, обхватив её за талию, крепко и страстно поцеловал в такие сладкие алые губы. Мы снова были вместе. Рядом с ней я чувствовал, что безликость, серость и злоба окружавшего нас мира нам не страшна. Пусть вокруг хоть грозы, ураганы, кризисы, эпидемии – плевать. Мы с ними справимся, ища и обязательно находя опору друг в друге.

Единственное, что в тот день омрачало моё настроение, – это отсутствие вместе с Лизой ждущих меня родителей. Я понимал, что глупостью было надеяться увидеть их там. Неделю назад, вечером субботы, нашего обыкновенного времени встречи, я, как и множество раз до этого, спросил, нет ли какой-нибудь информации о моих папе с мамой. Тогда Лиза лишь грустно покачала головой, опустив глаза и прижавшись ко мне. И всё равно где-то внутри меня сидела какая-то безумная, совершенно нереальная и невозможная, но надежда, что они будут ждать меня. Как же я по ним скучал… И знал, что никогда не прощу страну за то, что она сделала с нашей семьёй. Хоть и был бессилен что-либо сделать.

Позднее, уже вернувшись в Москву и поселившись вместе с Лизой в квартире на окраине, выданной мне государством как детдомовцу, я пытался разыскать хоть какую-то информацию о том, что же случилось с моими родителями после того, как меня у них отобрали. Верил в то, что они ещё живы, что мы ещё всё сможем пережить, вновь воссоединиться. Искал информацию и позже, когда мы переехали по очередному распределению из-за моей вынужденной работы полицейским в новый город под говорящим названием Новоградск и, как казалось, в стране началась очередная демократическая перестройка. Но всё было тщетно. Мои родители были словно стёрты из реальности вообще, в том числе и любое упоминание о них. И памятью о них, доказательством и верой в то, что они на самом деле существовали, являлся лишь факт моей жизни. У нас не любят так называемых «врагов народа», предателей. И так было всегда. Я уже и не представляю, что должно произойти, чтобы мы направились по цивилизованному пути развития, когда права и жизнь человека являются основополагающими и наиважнейшими в стране. Опять же, сегодня кажется, будто всё же встали на рельсы либерального развития, но в каждой детали, каждой мелочи чувствуется, что это не совсем так. Потому я одновременно страшусь и обожаю книги по истории. Сколько раз мы пытались? Сколько раз и сколькими способами менялись режимы в нашей истории? Даже взять последние сто с небольшим лет, ставшие особо знаковыми: сначала падение монархии с её бесконечными царями, государями, императорами и приход к власти Временного правительства во главе с Керенским в феврале 1917 года. Огромная надежда на то, что всё будет действительно по-другому, потонула с приходом Великой Октябрьской социалистической революции. Вся власть народу? Куда уж там… К власти пришли новые «монархи», оставлявшие пост главы государства лишь с последним вдохом. Тираны Ленин и Сталин, затем ни к чему не приведшая хрущёвская «оттепель» и следовавшая за ней эпоха застоя с Брежневым у руля. Затем геронтократия по два года на каждого следующего правителя… И всё это время закрытие от мира с главным девизом: вокруг враги. Идеологическая игра подсознаниями граждан, ведь так легко и просто все неудачи и проблемы в экономике сваливать на вмешательство извне. Да и управлять, разумеется, проще. И вот, казалось бы, новый шанс, новая попытка – «перестройка» при Горбачёве. В стране проводились радикальные реформы во всех областях, рушился советский строй, открывались границы… И происходит распад СССР. Во главе России Ельцин, чьё правление опять же внешне напоминало движение к демократии и либерализму. Капитализм, свобода слова, налаживание связей с другими странами… Только вот после отставки назначается преемник, что не совсем схоже с демократическими устоями, со всеми необходимыми указами о защите Ельцина от судебных преследований, позже обращёнными в Федеральный Закон. С тех пор было много разного: и хорошего, и плохого. А теперь вновь всё по той же спирали истории… Каждый раз, независимо от целей, причин и кровавости смены государственного строя, Россия возвращалась обратно к тому же. По какой-то заклеймённой традиции и во времена монархии, позже СССР и после его развала главы государств через одного или максимум двух то берут курс на демократию, то вновь валятся в тиранию, закручивая гайки и зажимая свободы граждан в ежовых рукавицах. Я уверен, что и теперь следующим президентом будет какой-нибудь военный или выходец из спецслужб, который устроит тоталитарный ужас, как было в моём детстве, из-за чего теперь полицию ненавидели настолько, что сотрудники боялись за свою жизнь и жизни близких, скрывали лица под шлемами и переодевались в «Офисе» – здании для всех госслужащих, чтобы невозможно было определить, кто и чем занимался и занимается.