Михаил Тамоев – 3078. Удобрение (книга первая) (страница 3)
– Элис…
– Нет, ты послушай. – Она повернулась к нему. В ее глазах блестели слезы, но голос стал тверже. – Ты знаешь, как мы их называли между собой? «Спящие красавицы». Потому что они такие красивые, идеальные, лежат в своих капсулах и ждут. Ждут, когда их «родят». А рожают их машины. И потом эти красавицы двадцать, тридцать лет лежат в своих креслах, смотрят в потолок, едят через трубки, а в конце…
Она не договорила. Лион притянул ее к себе, и она уткнулась лицом ему в плечо.
Он гладил ее по голове, перебирая длинные пряди, и сам проваливался в воспоминания.
Лиону было семь лет, когда он впервые услышал слово «мутация». В школе персонала учитель показывал картинки. Люди с ногами. Худые. Уродливые, как тогда казалось. Кости торчат, мышцы буграми, лица острые.
– Это Эпоха Хаоса, – говорил учитель. – Люди двигались. Сами. Представляете? Они тратили энергию на бессмысленные перемещения, ссорились, убивали друг друга, рожали детей естественным путем. Это было больно и опасно. Система спасла нас. Теперь каждый человек получает ровно столько комфорта, сколько нужно. Никакой боли. Никаких усилий. Полный покой.
Маленький Лион поднял руку.
– А куда делись те люди? Из Хаоса?
Учитель улыбнулся. Спокойно, добро, как учат улыбаться идеальных сотрудников.
– Они эволюционировали, Лион. Те, кто смог принять новый мир, стали нами. Остальные… остались в прошлом.
Сейчас, сидя в этом прошлом, Лион подумал: а может, это мы остались? Может, настоящие люди – те, кто бегал, дрался, любил, рожал, – они и есть норма? А мы просто биороботы, которые забыли, зачем созданы.
– Нам нужно осмотреться, – сказал он, мягко отстраняя Элис. – Если здесь есть выход, мы должны его найти.
Она кивнула, вытерла глаза и встала.
Станция оказалась большой. Они прошли через первый зал, заваленный хламом, и попали в то, что когда-то было, видимо, центральным коридором. Стены здесь сохранились лучше. И граффити было больше.
Элис шла медленно, водя пальцами по стенам. Рисунки были странные, пугающие и одновременно завораживающие. Люди с крыльями. Люди, летящие в небо. Люди, держащиеся за руки.
– Смотри, – позвала она.
Лион подошел. На стене был портрет. Совсем другой стиль, не похожий на граффити. Аккуратный, даже нежный. Женщина с длинными волосами, совсем как у Элис, и мужчина с усталыми, но добрыми глазами. А под ними надпись, выведенная от руки, не краской, а чем-то острым, процарапанная глубоко: «МЫ НЕ ЗАБЫЛИ. МЫ ВЕРНЕМСЯ».
– Кто они? – прошептала Элис.
– Те, кто жил здесь, – ответил Лион. – Те, кто не сдался.
Они двинулись дальше. За коридором открылось большое помещение – похоже, бывший зал ожидания. Скамейки, привинченные к полу, поваленные стойки, ржавый автомат с надписью «ГАЗИРОВКА». Лион никогда не слышал этого слова.
И здесь были останки. Элис вскрикнула и отшатнулась. У стены, в груде тряпья, лежал скелет. Человеческий. Настоящий. Она никогда не видела скелетов – в Улье умерших перерабатывали мгновенно, без следов.
Лион подошел ближе. Скелет был маленький, женский. Рядом валялась истлевшая сумка, а из сумки торчал уголок чего-то цветного. Он наклонился, осторожно достал. Это была фотография. Настоящая, бумажная, каких уже триста лет никто не делает. На фотографии – молодая женщина, очень похожая на скелет у стены, держит на руках младенца. Рядом стоит мужчина, обнимает их обоих. Все улыбаются.
Элис подошла, заглянула через плечо Лиона и замерла.
– Это… это семья?
– Да.
– Они… они жили все вместе? В одном месте? Добровольно?
Лион кивнул. Он не мог оторвать глаз от фотографии. Эти люди не были толстыми. Не были неподвижными. Они стояли на своих ногах, и улыбались так, как никто в Улье не улыбается. Счастливо. Настояще.
– Лион, – голос Элис дрогнул. – А что с ними стало?
Он посмотрел на скелет. Женщина лежала в позе, похожей на защитную – поджав ноги, спрятав голову. Рядом с ней валялась старая, проржавевшая труба. Она пыталась защищаться.
– Их нашли, – тихо ответил он. – Дроны. Или кто-то похуже. Она пряталась здесь, но…
Он не договорил. Элис вдруг опустилась на колени рядом со скелетом. Слезы текли по ее лицу, но она не всхлипывала. Просто смотрела на останки женщины, которая триста лет назад пыталась убежать от той же системы, от которой бегут они.
– Прости нас, – прошептала Элис. – Прости, что так долго.
Она протянула руку и осторожно закрыла женщине глазницы – будто та могла чувствовать.
Лион стоял рядом и чувствовал, как в груди разрастается что-то горячее. Он думал, что умеет только рассчитывать, анализировать, выводить формулы. Но сейчас в нем закипала ярость. Чистая, древняя, человеческая.
– Мы сделаем это, – сказал он громко. Скелету, фотографии, стенам, всей этой мертвой станции. – Мы сделаем, слышишь? Не ради себя. Ради тебя. Ради всех, кто здесь лежит. Ради тех, кого пустили на удобрение.
Элис поднялась, вытерла слезы. В ее карих глазах горел тот же огонь.
– Идем, – сказала она. – Нам нужно найти выход.
Они пошли дальше. И через полчаса блужданий по темным коридорам нашли его. Лестница. Настоящая, каменная, с перилами. Она уходила вверх, в полную темноту, и терялась где-то далеко, под потолком.
– Туда? – спросила Элис.
– Туда, – кивнул Лион.
Он взял ее за руку, и они начали подъем. С каждой ступенькой прошлое оставалось внизу, а будущее – неизвестное, страшное, но свое – ждало наверху.
Где-то над ними, сквозь толщу земли и бетона, пробивался слабый, серый свет. Рассвет? Или просто свечение города-Улья? Но даже если это Улей – значит, они вышли точно.
Лион сжал ладонь Элис.
– Готова?
Она подняла на него глаза. Уставшие, заплаканные, но живые. Самые живые глаза, которые он видел в этом мертвом мире.
– С тобой – куда угодно.
Они шагнули вверх, навстречу свету.
Глава 3
Поверхность
– из записи Кати, 2742 г.
Лестница кончилась внезапно. Еще минуту назад Лион считал ступени, чтобы не сойти с ума от однообразия, – сто сорок семь, сто сорок восемь, – и вдруг нога вместо очередной каменной плиты нащупала пустоту. Он покачнулся, Элис вцепилась ему в плечо, и они замерли на пороге.
Свет. Настоящий, серый, утренний свет лился откуда-то сверху, сквозь щели в массивной металлической плите, которая когда-то была люком. Теперь люк был приоткрыт. Кто-то открыл его до них. Давно. Очень давно.
– Помоги, – прошептал Лион и налег на край плиты плечом.
Металл взвизгнул, но поддался. Створка ушла в сторону, открывая проем, и в лицо им ударил воздух.
Элис сделала шаг назад, зажмурилась, прикрывая лицо руками. Она никогда не чувствовала ничего подобного. В Улье воздух был всегда одинаковым – стерильным, сухим, без запаха. А здесь… здесь он пах. Сыростью, травой, чем-то сладковато-терпким, от чего защипало в носу.
– Лион, что это?
Он не ответил. Он смотрел вверх. Небо. Они никогда не видели неба. В Улье потолок был всегда – высокий, белый, светящийся ровным искусственным светом. А здесь… здесь над головой простиралась бездна. Огромная, серая, с тяжелыми тучами, сквозь которые пробивались лучи. Настоящего солнца.
– Боже, – выдохнула Элис.
Она выбралась наружу следом за ним и замерла, вцепившись в его руку.
Город. Они стояли посреди того, что когда-то было улицей. Теперь это походило на каменную реку, заросшую зеленью. Асфальт потрескался, из трещин лезли кусты и даже молодые деревья. Вдоль «реки» тянулись здания. Высокие, в двадцать, тридцать этажей, с пустыми глазницами окон. На некоторых еще держались вывески, выцветшие, полустертые, но читаемые. «АПТЕКА», «ПРОДУКТЫ 24», «ДЕТСКИЙ МИР».
– Что значит «детский мир»? – спросила Элис, вглядываясь в буквы. – Это про эмбрионы?
Лион покачал головой. Он не знал. Он вообще ничего не знал об этом мире. Только то, что его учили в школе: Хаос, грязь, опасность. Но здесь не было опасности. Здесь было тихо. Только ветер шуршал листвой да где-то далеко кричала птица. Элис вздрогнула от этого крика – она никогда не слышала птиц.
– Идем, – Лион потянул ее вперед.
Они двинулись по улице, огибая провалы в асфальте и ржавые остовы машин. Элис трогала все подряд: кору деревьев, холодный металл, шершавый камень стен. Ее глаза горели.