Михаил Талалай – Религиозные мотивы в русской поэзии (страница 26)

Чем ближе, тем яснее ты, И неизбежность вскоре минет! Так нужно ли в твои черты С тревогой всматриваться ныне? И на дорогах бытия И вопрошать и ждать ответа, Не буду ль просто завтра я Там, где меня сегодня нету?

Переход сквозь двери смерти в иной, лучший мир как будто бы даже влечет к себе углубленного в тайны бытия поэта. В другом стихотворении он добавляет:

Я знаю, как прекрасно там, В мирах, неведомых отсюда, И час придет – себя отдам Испепеляющему чуду.

Не смерть, а воскресение предчувствует он, возвращение к утраченной в земной юдоли радости:

Смерть придет, так непременно надо, Не страшись ее прикосновенья! В ней не наказанье, в ней – награда, Не исчезновенье, – возвращенье.

Вести с родной земли доходят к нам, живущим в свободном мире, отрывисто и скупо. Но даже со слов коммунистической печати мы всё чаще и чаще узнаем о религиозном порыве, вспыхивающем в сердцах молодежи именно того поколения, глашатаем психического строя которого является поэт Дмитрий Кленовский. Коммунистические газеты с тревогой сообщают о стремлении молодежи к церкви, а через нее – к слову Господню, к его заповедям. Эти стремящиеся в климате коммунистического рабства могут и должны быть названы «дерзающими». К ним Д. Кленовский обращается к такими словами.

И наверно самой полной мерой Было бы нам, дерзнувшим, воздано За крупицу настоящей веры, — За одно горчичное зерно.

Подтверждение тому, что эти дарованные нам Сеятелем горчичные зерна не погибли, но, несмотря на все невзгоды, выжили и дают теперь свежие побеги, служат дошедшие до нас стихи другого поэта, Бориса Пастернака. Путь его к Богу не сходен с путем Д. Кленовского. Б. Пастернак рожден в 1890 году и к началу революции представлял собою не только вполне сформированную личность, но и нашедшего, как казалось, свою творческую сущность поэта. Он принадлежал в предреволюционные годы к господствовавшему тогда течению символистов и в трех вышедших до революции сборниках его стихов не было места религиозному чувству. Но годы шли, и в зависимости от их трагических коллизий изменялся и душевный строй Б. Пастернака. В оковах соцреализма и ждановщины он не смог уже творить от себя, от своего духа и переключился на переводы иностранных классиков. Однако, будучи действительно поэтом, большим поэтом, он не смог замкнуться в молчании и в своей запрещенной на родине, но вышедшей в свободном мире книге «Доктор Живаго» дал несколько стихотворений, авторство которых предоставил герою этой повести[111]. Темы этих стихов в большинстве религиозны. Вот некоторые из них:

Рождественская звезда Стояла зима. Дул ветер из степи. И холодно было младенцу в вертепе На склоне холма. Его согревало дыханье вола. Домашние звери Стояли в пещере, Над яслями теплая дымка плыла. Доху отряхнув от постельной трухи И зернышек проса, Смотрели с утеса Спросонья в полночную даль пастухи. Вдали было поле в снегу и погост, Ограды, надгробья, Оглобля в сугробе, И небо над кладбищем, полное звезд. А рядом, неведомая перед тем, Застенчивей плошки В оконце сторожки Мерцала звезда по пути в Вифлеем. Она пламенела, как стог, в стороне От неба и Бога, Как отблеск поджога, Как хутор в огне и пожар на гумне. Она возвышалась горящей скирдой Соломы и сена Средь целой вселенной, Встревоженной этою новой звездой. Растущее зарево рдело над ней И значило что-то, И три звездочета Спешили на зов небывалых огней. За ними везли на верблюдах дары. И ослики в сбруе, один малорослей Другого, шажками спускались с горы. И странным виденьем грядущей поры Вставало вдали всё пришедшее после. Все мысли веков, все мечты, все миры, Всё будущее галерей и музеев, Все шалости фей, все дела чародеев, Все елки на свете, все сны детворы.