Михаил Талалай – Религиозные мотивы в русской поэзии (страница 23)

И ты кричишь: «Ах, крест мне выпал лютый». А что, если б тебе голгофский дали крест Иль чашу с едкою цикутой? Хватило б у тебя величья до конца В последний час по их примеру тоже Благословлять весь мир под тернием венца И о бессмертии учить на смертном ложе? Нет, ты, Демьян, Христа не оскорбил, Ты не задел Его своим пером нимало. Иуда был, разбойник был, Тебя лишь только не хватало. Но знаешь ли, Демьян, в «Евангельи» твоем Я не нашел правдивого ответа. В нем много бойких слов, о как их много в нем, Но слова нет, достойного поэта. Ты сгустки крови у подножия креста Хватил ноздрей, как разжиревший боров, Ты только хрюкнул на Христа, Демьян Лакеевич Придворов!

В годы, последовавшие за трагической смертью Есенина, казалось бы, черный занавес опустился над русской поэзией, и замолкли в ней аккорды то покаянной, то обличительной по отношению ко злу, то полной светлой веры в искупление и торжество добра арфы псалмопевца. Бездушные, мертвые слова восхваления лживым кумирам рекой полились из-под пера новых поэтов. Шли ли они от души или, наоборот, – от силы, поработившей эту душу, – трудно ответить на этот вопрос, но некоторый свет на него проливает самоубийство другого поэта той же эпохи, Владимира Маяковского, полностью отдавшего себя и свой талант на службу коммунистическому Молоху, опустошенного этим Молохом и провалившегося в собственную пустоту.

Прошло полтора десятилетия, и в подсознательных глубинах выросших за это время новых поколений возродились позывы к тем же мотивам, к напевам арфы Давида. Страшные, потрясшие всю нацию годы Второй мировой войны всколыхнули в ней прежде всего ее патриотические чувства. Не за «светлое будущее коммунизма», но за родную страну, за тысячелетнюю Русь, Святую Русь встал нерушимой стеной весь русский народ – встал и тотчас же на его устах зазвучало неразрывное с русским национальным самосознанием имя Христово, имя Милостивого Спаса. Из народных глубин оно немедленно перенеслось в уста наиболее чутких, наиболее талантливых молодых поэтов и чудесно прозвучало даже в строках коммуниста К. Симонова:

Ты помнишь, Алеша, Дороги Смоленщины, Как шли бесконечные злые дожди, Как крынки несли нам усталые женщины, Прижав, как детей, от дождя их к груди, Как слезы они вытирали украдкою, Как вслед нам шептали: «Господь вас спаси», И снова себя называли солдатками, Как встарь повелось на великой Руси! Слезами измеренный, больше чем верстами, Шел тракт, на пригорьях скрываясь из глаз. Деревни, деревни, деревни с погостами — Как будто на них вся Россия слилась. Как будто за каждою русской околицей, Крестом своих рук ограждая живых, Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся За в Бога не верящих внуков своих.

Не верящих ли? Неужели замолкла, окончательно замолкла арфа псалмопевца в душах и на устах новых, современных нам русских-поэтов? Спросим снова их самих, спросим тех, кому Господь ниспослал счастливый жребий вырваться из плена коммунистического Молоха и заговорить полным голосом, от всего сердца. Спросим новых, народившихся уже в зарубежье поэтов, могущих и смеющих петь не под камертон коммунистической критики, но свободным духом и свободным голосом. Спросим и получим ответ.

Молчавший в период своего духовного плена в СССР и заговоривший, вырвавшись на волю, поэт Д. Кленовский[108] озаглавил свою первую книгу «Навстречу небу» и в ней, в форме, близкой к апокрифу первых веков христианства, рассказывает о пути, пройденном его музой, о вдохновенном пути к Господу.

В каком виде, в какой одежде пришла вдохновительница к нему, воспитанному в атмосфере атеизма и исторического материализма? Наложило ли это мировоззрение свою печать на его душу и творчество? Вытравлены ли из его сердца светлые, святые образы сеятелей добра, воспринятые им в ранней юности?

Д. Кленовский пишет:

Когда апостол Иоанн В ночи повествовал о Боге, Нежданной гостьей дальних стран Явилась муза на пороге. Блистательно обнажена, Она едва внимала Слову. Казалось, вот сейчас она Покинет этот кров суровый. Но слово зрело и цвело, Переливаясь теплой кровью, То мудростью спокойной жгло, То кроткой мучило любовью, И муза ближе подошла И, кутаясь в овечьи шкуры, На край убогого стола Присела девочкою хмурой, И длилась ночь, и пел рассказ, И незаметная дотоле Морщинка меж лучистых глаз Легла, чтоб не исчезнуть боле. И жалость скорбью обожгла Уста, и навсегда богиня Голгофы отсвет пролила