Михаил Талалай – Религиозные мотивы в русской поэзии (страница 13)

Как он ничтожен и пуст, гимн, что мы пели тебе![77]

Демоническая земная красота, гимн которой пел в юности поэт, оказалась не чем иным, как только жалкой мишурой. Обольстительная пелена спала с его глаз и перед ними предстала подлинная красота Вечной Жизни, освещенная солнцем всех солнц – Творцом мира и человека.

Мей и Майков вошли в русскую литературу в сороковых годах прошлого столетия, а окончательно сформировались как поэты в шестидесятых годах, в период жесточайшего натиска на русское общество идей материализма, нигилизма и атеизма. Даже Пушкин подвергался тогда жесточайшей и ничем не обоснованной критике со стороны «властителя дум» тех поколений Писарева; так на какие же созвучия своим идеалистическим стихам могли рассчитывать поэты много меньшего калибра? Не поэтому ли голоса их не уверенны и слабы, а их души нередко охвачены сомнениями и лишь томятся в порывах к Господу, но не в силах найти путь к нему. Отголоски этих мучительных томлений дает нам поэзия Я.П. Полонского:

То в темную бездну, то в светлую бездну, Крутясь, шар земли погружает меня: Питают, пытают мой разум и веру То призраки ночи, то призраки дня. Не верю я мраку, не верю я свету, Они – грезы духа, в них ложь и обман… О, вечная правда, откройся поэту, Отвей от него разноцветный туман, Чтоб мог он великий в сознаньи обмана, Ничтожный, как всплеск посреди океана, Постичь, как сливаются вечность и миг, И сердцем проникнуть в святая Святых.

«В ранние годы надежды нашего поэта Я.П. Полонского на лучшую будущность для человечества были связаны с его юношескою безотчетною верою во всемогущество науки», писал о Полонском Владимир Соловьев[78].

Царство науки не знает предела, Всюду следы ее вечных побед, Разума, слова и дела. Сила и свет. Миру, как новое солнце, сияет Светоч науки, и только при нем Муза чело украшает Свежим венком.

Подпав под влияние господствовавшего в те годы позитиви-стического мышления, Я.П. Полонский пытался даже и свою лиру поэта настроить на тот же лад. Отчего же нет? Ведь рекомендовал же тогда Писарев всем поэтам применить свои таланты к созданию популярных брошюрок по естественным наукам, в которых, как утверждали тогда, содержатся ключ к разгадке всех тайн мироздания не как проявления творчества Господня, но как самостоятельного, обособленного процесса – «природы». К этой «природе», зародившейся и развивающейся без помощи Господней, к изучению ее, к любви к ней призывал Полонский в своих стихах.

О, в ответ природе Улыбнись, от века Обреченный скорби Гений человека! Улыбнись природе! Верь знаменованью! Нет конца стремленью — Есть конец страданью![79]

Но жизненный путь пройден поэтом… И та позитивистическая наука (кстати, опровергнутая теперь новейшими научными теориями) не дала ему ответов на мучившие его вопросы. Где же найти их? Где источник истины?

Сомневаясь и колеблясь, шедший по пути ложных солнц, поэт всё же робко называет его:

Ткань природы мировая, — Риза… Божья, может быть?[80]

«Может быть…» Утверждать имя Господне проживший жизнь без Бога Я.П. Полонский не смеет, но звучание арфы Давида становится ему всё слышнее и слышнее по мере просветления его души. И, наконец,

Жизнь без Христа – случайный сон. Блажен у кому дано два слуха, — Кто и церковный слышит звон И слышит вещий голос Духа[81].

«И то и другое слышнее в тихий вечер жизни», писал о Полонском Владимир Соловьев. «Всё обмануло, всё прошло, считается только вечность и ее земной залог… Чем более зрелою становилась поэзия Полонского, тем явственнее звучал в ней религиозный мотив, хотя и в последних стихотворениях выражается более стремление и готовность к вере, нежели положительная уверенность».

Я.П. Полонскому, его сердцу проникнуть в Святая Святых не удалось потому что он устремлялся к горним высотам, не видя на них Животворящего Креста, не творя молитвенного слова. Он пытался найти внерелигиозной путь к добру, утвердить этический моральный идеал без Евангелия. Поэтому в результате своих искренних и глубоких исканий он стал сам «добычей суеты, игралищем ее непостоянства», как скажет его современник А.А. Фет.

Сам А.А. Фет видел совершенно ясно и вполне уяснял себе лживость кумиров того времени (да и нашего тоже!) и выразил свое отношение к ним, повторив в звучных ритмических строках повествование Евангелия:

Когда Божественный бежал людских речей И празднословной их твердыни И голод забывал, и жажду многих дней. Внимая голосу пустыни, — Его взалкавшего на темя серых скал Князь мира вынес величавый. «Вот здесь, у ног твоих все царства», – он сказал — С их обаянием и славой. Признай лишь явное. Пади к моим ногам, Сдержи на миг порыв духовный, — И эту всю красу, всю власть Тебе отдам И покорюсь в борьбе неравной!». Но Он ответствовал: «Писанию внемли; Пред Богом Господом лишь преклоняй колени».

Владевшая им глубокая вера охранила А. Фета от окружавшей его материалистической суеты, от поклонения ее кумирам. Сознавая свое человеческое ничтожество, этот поэт вместе с тем ощущал в своей душе искру Господню и знал, что только эта искра, ее неугасимый огонь возвеличивает его, вздымает его от плена бездушной материи к образу и подобию Божиему.

Не тем, Господь, могуч, непостижим Ты пред моим мятущимся сознаньем, Что в звездный день твой светлый серафим Громадный шар зажег над мирозданьем И мертвецу с пылающим лицом Он повелел блюсти твои законы,